Генри Лайон Олди 
Захребетник

Фэнтези – 

«Фэнтези-2007»: Эксмо; М.; 2006
ISBN 5-699-19315-4
Аннотация

Глаз за глаз. Зуб за зуб. Сколько дашь, столько и вернется. Добром за добро, злом за зло. Воздалось по заслугам. Баш на баш. И так далее. Что-то в этой общепринятой системе счисления мне всегда казалось неестественным. Хотя я так и не смог определиться, что именно...
Из записей Нихона Седовласца.
Очередной рассказ из цикла Фэнтези. Восточный колорит, цветущие абрикосы, улыбчиво-загадочные девушки и «европейский» (реттийский) путешественник Джеймс в поисках отдыха и приключений.

Генри Лайон Олди
Захребетник

Глаз за глаз. Зуб за зуб. Сколько дашь, столько и вернется. Добром за добро, злом за зло. Воздалось по заслугам. Баш на баш. И так далее. Что-то в этой общепринятой системе счисления мне всегда казалось неестественным. Хотя я так и не смог определиться, что именно…
Из записей Нихона Седовласца

CAPUT I

в котором плещут волны и цветут дикие абрикосы,
кричат чайки и торговцы,
врачуются душевные раны и затеваются случайные знакомства,
а также выясняется, что от вкуса халвы до звона клинков —
девять с половиной шагов по прямой

Солнце сияло.
Море шумело.
Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.
– Фисташки! Жареные фисташки!
– Щербет! Вкусней поцелуя красавицы! Гуще крови героя! Дешевле чужого горя! Налетай, наливай…
– Ай, кебаб! Вай, кебаб!
– Дай кебаб!
– Сувениры! На память! На добрую память, на вечную память!..
– Перстни с джиннами! Лампы с джиннами! Кому город разрушить? Кому дворец построить? Кому в Дангопею слетать?
– Халва! Идешь мимо, уже сладко…
– Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Дворец султана Цимаха! Руины Жженого Покляпца! Собрание мумий Бейлер-бея! Кто не видел, зря жизнь прожил!
– И вот этот кисломордый иблис, чья душа – потемки, чье сердце – омут смердящий, а руки подобны крючьям могильщика, и говорит мне скверным голосом: "Душенька, если вы согласитесь выйти за меня замуж, я буду счастливейшим человеком в мире…"
– А ты?
– А что я? Замуж-то хочется…
На востоке, как на востоке, особенно в Бадандене. А уж если не спеша идти по знаменитому бульвару Джудж-ан-Маджудж, спускаясь к морю… Право слово, уважаемые, ничего в мире восточней не найдешь, хоть сто лет скачи в нужном направлении. Только зря время потратите.
Судите сами!
Родинки на щеках красавиц здесь похожи исключительно на комочки амбры. Тюрбаны на лысинах мудрецов возвышаются, как кипарисы в предгорьях ад-Самум. Доблесть воинов вопиет к небу, нега гаремов стелется ароматным дымом кальяна; любопытство приезжих расцветает алой розой в райском саду. Юноши в Бадандене стройны, как ла-лангское копье, мальчики прекрасны, как песнь соловья, а зрелые мужи рассудительны, как целый диван визирей, брошенных в зиндан за головотяпство.
О халве уже можно не говорить.
– Халва! Ореховая!
– Халва-а-а! Фисташковая!
– Подсолнечная!
– Морковная!
– С кунжутом! С сабзой!
– По усам течет, сердце радуется…
– …ва-а-а-а!
В кипении страстей, в облаке ароматов, под вопли торговцев и сплетни отдыхающих, по бульвару шел молодой человек в камзоле цвета корицы, изяшный и задумчивый. Дамы всех возрастов, пригодных для легкого флирта или любви до гроба, провожали его взглядами, за которые иной ловелас пожертвовал бы фамильным состоянием.
Но объект дамского интереса шел дальше.
Молодому человеку было слегка за двадцать, и он полагал себя циником.
Циником в такие годы становятся, потерпев крах в романтическом увлечении, растратив казенные деньги или разочаровавшись в идеалах. Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо – а именно так звали нашего молодого человека – приник к утешительным сосцам цинизма в связи с третьим вариантом.
Еще недавно у него имелись идеалы.
Дивные и возвышенные.
И вот они рухнули, столкнувшись с действительностью.
Едва оправившись от ран, в частности, от перелома челюсти – увы, чаще всего идеалы, рушась, дают идеалисту по зубам! – он порвал с былыми соратниками, о чем уведомил их в письменной форме, ждал вызова на дуэль, не дождался, сутки выбирал между веревкой и ядом, не выбрал, купил себе два камзола, черный с серебром и цвета корицы, с золочеными крючками, и наконец спросил совета у горячо любимого дедушки:
"Как быть дальше?"
Дед, Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн, который принимал живейшее участие в судьбе любимого внука и немало поспособствовал обрушению идеалов, в совете не отказал. Курорт, сказал дед, запой и любовница. Любовниц лучше две: молоденькую для куражу и зрелую для престижа. Еще лучше три, но тогда весь отдых пойдет грифону под хвост.
– Но куда мне поехать?
Выбор курорта для молодого человека оказался много сложней выбора между веревкой и ядом.
– Езжай в Баданден, Джеймс. Там, где солнце кипит в крови, душа врачуется сама собой.
Патриарх семьи хотел добавить, что в двадцать четыре года новые крылья у души отрастают быстрее, нежели хвост у ящерицы, но улыбнулся и промолчал. Он был мудрым человеком, Эрнест Ривердейл, мудрым, а главное, деликатным.
Редкое качество для близкого родственника.
А для родственника преклонных годов – редкое вдвойне.

* * *

Дед оказался прав. Если по дороге из Реттии к границам Баданденской тирании Джеймс занимался самоедством и полагал, что жизнь кончена – то уже проезжая над бухтой Абу-ль-Фаварис, молодой человек получил приглашение от усача-бахадура, героя Шейбубской баталии, разделить со львами пустыни казан плова. Здесь, в чудесном уголке природы, для военачальников, раненых в битвах за отчизну, указом тирана Салима ибн-Салима XXVI был обустроен парадайз с казенными красавицами и юными виночерпиями.
Ветераны же, кейфуя, маялись неудовлетворенным чувством гостеприимства.
Казан плова растянулся на неделю. Казенные красавицы обласкали гостя в полной мере, не взяв ни гроша. Завет деда о лечебном запое воплотился в жизнь с лихвой. И дальше Джеймс поехал изрядно утешенный, прославляя достоинства курорта в чеканных бейтах, принятых меж львами пустыни. Ко львам он с недавних пор стал причислять и себя тоже.
Голова болела, рифма хромала, зато в сердце царила весна.
Добравшись до Бадандена, он остановился в пансионате Ахмета Гюльнари. Цены за постой оказались умерены, а радушие хозяина и расторопность прислуги – выше всяких похвал. Так не бывает, говорил здравый смысл. Что ж, значит, это чудо, отвечал Джеймс. Разве после всех мытарств я не заслужил маленького чуда?
Скептически фыркнув, здравый смысл уступил место здоровому сибаритству.
Жизнь стала определенно налаживаться. С любовницами Джеймс решил повременить, утомлен бурной неделей в бухте Абу-ль-Фаварис. Он бездельничал, спал до обеда, фланировал по бульвару в те часы, когда солнце милосердно к приезжим; принимал целебные грязевые ванны, затевал разговоры с незнакомыми людьми, болтая о пустяках и прихлебывая красное вино из глиняных чаш; раскланивался с привлекательными девицами и делал заметки на будущее.
Короче, с пользой тратил часы досуга.
Трижды в день он ел люля-кебаб, завернутый в тончайшую лепешку, шиш-кебаб на вертеле, политый кислым молоком, джуджа-кебаб из цыпленка, жареного над углями из можжевельника, и "черную" похлебку на бараньей крови с кардамоном. В перерывах между этими трапезами он ел в разумном количестве нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.
О, халва!
Возникало опасение, что новые камзолы придется распускать в талии. 
Один раз он заглянул в публичный диспутарий, где насладился спором тридцати улемов в полосатых халатах с тридцатью улемами в халатах из кашемира, расшитых шелком. Спор мудрецов шел о разнице между великим и низменным, как мнимой величине, и закончился общей дракой. Джеймс получил огромное удовольствие, разнимая улемов. Один из них, самый образованный, а может быть, самый буйный, оборвал ему с камзола цвета корицы один золоченый крючок.
Потом, остыв, мудрец извинился, достал иголку с ниткой и пришил крючок собственноручно. Да так, что любой портной обзавидовался бы.
После визита в диспутарий Джеймс почувствовал себя созревшим для горних высот мудрости. Заводя разговоры под красное винцо, он оставил пустяки, не заслуживающие доброй драки, и принялся обсуждать вещи возвышенные, можно сказать, философские. Нет истинной дружбы на земле. Добро и зло – яркие погремушки для наивных идиотов. После меня хоть потоп. Живи сегодняшним днем. Все женщины… Ну хорошо, не все. Вы, сударыня, счастливое исключение.
Но в целом-то вы со мной согласны?
С ним соглашались.
Или спорили, что, в сущности, лишь увеличивало количество мудрости на земле.
Похоже, не только у Джеймса Ривердейла недавно рухнули идеалы. На бульваре Джудж-ан-Маджудж хватало скороспелых циников, случайных мизантропов и взрослых, опытных, славно поживших на белом свете людей от пятнадцати до двадцати пяти лет, которым прописали лечение курортом.
– Хаммам! Банный день! Парим, моем! Чешем пятки, вправляем мослы…
– Пеналы! Каламы! Чернильницы!
– Кому древний артефакт? Из Жженого Покляпца?! Из Цветущей Пустыни?!
– Халва!
– Публичные казни! Все на площадь Чистосердечного Раскаяния!
– И вот эта пери, чьи бедра – кучи песка, а стан подобен гибкой иве, покачиваясь и смущая умы, говорит мне голосом, подобным свирели: "Пять дхармов, ишачок, и стели коврик хоть здесь…"
– А ты?
– А что я? Постелил…
– Халва-а-а-а-а!
– Рустенские клинки! Ла-лангские копья! Сами колют, сами рубят!
От разносчика халвы до наемного зазывалы, что драл глотку перед оружейной лавкой, было ровно девять с половиной шагов. Это если идти по прямой. Зачем Джеймс считал шаги – неизвестно. И зачем решил зайти к оружейнику, тоже осталось загадкой; в первую очередь, для него самого. Покупать копье, которое, согласно рекламациям, само колет – орехи, что ли? – он не собирался.
Любому копью-самоколу Джеймс Ривердейл предпочитал рапиру в правой руке и дагу в левой. Но отпрыск семьи, поколение за поколением рождавшей учителей фехтования, сам отменный боец, любимец маэстро Франтишека Челлини, прошедший полный курс воинской гипно-конвертации в хомобестиарии храма Шестирукого Кри; человек оружия до мозга костей…
Странно, что он не явился в эту лавку сразу по приезду в Баданден.
Должно быть, цветущие абрикосы отвлекли.
Наличие зазывалы наводило на грустные размышления. Хороший клинок не требует, чтобы про него орали на весь бульвар. Настоящий булат из Рустена любит тишину, потому что, как правило, провозится контрабандой. Но, шагнув за порог и окинув взглядом стойки с товаром, предназначенным для нанесения ран разной степени тяжести, Джеймс понял: все не так уж плохо.
Вполне славные крисы из Мальтана.
Можно кое-что подобрать из стилетов.
Копья – дерьмо.
Раздолье для любителей ятаганов.
Рустенские сабли – подделка.
Есть приличные бретты с чашкой в "пол-яйца".
В глубине лавки хозяин, бойкий толстячок, обсуждал с клиентом достоинства охотничьей шпаги. Клиенту нравился длинный и прочный клинок, расширявшийся к острию на манер лопаточки. И рукоять нравилась. Но поперечная чека, вставленная в отверстие лопаточки, ему казалась недостаточно надежной.
Хозяин же уверял, что чека несокрушима, как Овал Небес.
– Слона удержит! Дракона!
– Так уж и дракона… – сомневался клиент.
– Левиафана!
Охотничья шпага мало заинтересовала Джеймса. Такие в Реттии называли "свинскими мечами", и ходили с ними не на слона, и уж тем более не на дракона, а на дикого кабана.
Должно быть, клиент – страстный любитель кабаньей печенки…
Он повертел в руках тяжелый палаш-зульфикар с раздвоенным острием и вернул обратно на стойку. Палаш не вдохновил, несмотря на экзотичность "жала". Разочаровал и легкий фламберж с волнистым лезвием – главным образом, ценой. Метнув в мишень три кинжала бахарской работы, один за другим, Джеймс состроил кислую мину.
И наконец взял ту бретту, на которую положил глаз еще при входе.
"Никогда не стоит явно демонстрировать свой интерес, – учил его дед. – Кто бы на тебя ни смотрел, в открытую или исподтишка, враг или торговец, оставайся невозмутим. Впрочем, дорогой внук, не в коня корм. Это понимаешь только с годами…"
Джеймс тайком улыбнулся.
Мы, циники, и в молодости бесстрастны, как скала.
Он сделал пару пробных выпадов, глубоких и нарочито медлительных. Взял ряд небрежных парадов: приму, терцию, круговую секунду. Со стороны могло показаться, что молодого человека атакуют шквалом секущих ударов. Завершилась серия уклонением одновременно с глубочайшим passado sotto , при котором левая рука оперлась о пол.
Получилось недурно.
Очень длинный и тяжелый клинок бретты позволял на рипосте удачно сыграть корпусом, выдергивая оружие в другую плоскость.
– Не ахти, – сказали за спиной.
Не оборачиваясь, Джеймс повторил всю серию, от первого выпада до завершающего рипоста с passado sotto . На этот раз он в финале довел дело до крайности, буквально стелясь над землей и далеко отставив назад левую ногу.
Острие бретты ударило в опору стойки с кинжалами.
– И тем не менее, – сказали за спиной. – Я не о вас, сударь. Вы чудесно владеете клинком. Но эта бретта слишком тяжела для таких игр. Есть риск получить по голове. Или по руке. Скорость – великое дело.
– Возможно, я получу по голове, – спокойно ответил Джеймс. – А возможно, кое-кто получит славный укол в локоть. Или ладонь доброй стали в правый бок. На вашем месте я бы не был столь категоричен…
И повернулся к незваному советчику.

* * *

Разумеется, это был не хозяин лавки.
Хозяин бы себе никогда не позволил фамильярности.
Это был клиент.
В определенной степени, выражаясь слогом трубадуров, Джеймс смотрел в зеркало. Любитель "свинских мечей" оказался с ним одного роста. И сложен был примерно так же: сухой, гибкий, подвижный. "Звоночек", шутил дедушка Эрнест, находясь в добром расположении духа.
Одевался клиент не по баданденской – скорее по южно-анхуэсской моде. Хубон на волосяной подкладке, формой напоминающий доспехи; широкие, туго простеганные штаны до колен. На плечи "охотник", как молча прозвал его Джеймс, набросил короткий плащ. Голову венчала шляпа с узкими полями.
Но что касается лица, то зеркало оказалось кривым.
Лицо под шляпой подходило скорее бюргеру-пивовару, мало гармонируя с телосложением записного дуэлиста. Брюзгливый рот, одутловатые щеки. Мешки под глазами. На висках – косые залысины; на затылке волосы собраны в щеголеватый пучок – черно-серебряный, как первый из двух новых камзолов Джеймса. Рябые щеки – последствия оспы или кожной болезни. Шрамик на левой скуле: звезда о семи лучах. Под кустистыми бровями, спрятавшись в норы глазниц, блестели две вишни – влажные, очень темные.
И орлиный нос с нервными ноздрями.
Раньше, беседуя с хозяином, "охотник" стоял к Джеймсу спиной. Молодой человек не мог видеть его лица. Разве что мельком, когда "охотник" слегка поворачивал голову, изучая приглянувшееся оружие. И все равно, казалось, что у него было другое, более подходящее лицо.
А это ему приспособили от случайного чужака, на скорую руку.
Потехи ради.
"Что за дурацкие мысли?!" – одернул себя Джеймс.
В самом деле, для выпускника хомобестиария Шестирукого Кри, человека, одной из трех боевых ипостасей которого был гнолль-псоглавец, он мыслил слишком косно. Если ты видел человеческие лица у птиц, львов и козлов, или бычью морду над мощными плечами богатыря, как у Иржека Чапы, добродушнейшего борца-минотавра, с кем ты выпил после занятий немало сладкого мускателя…
– Желаете попробовать?
В словах Джеймса крылся вызов.
Хозяин лавки благоразумно исчез без промедления. К чему мешать благородным господам делиться друг с другом секретами искусства? Видимо, он сталкивался с подобными случаями не в первый раз. А иногда даже имел от этого кое-какую выгоду.
Но недоверчивый собеседник вдруг улыбнулся, разом сняв напряженность ситуации. Когда рябой улыбался, лицо его становилось гораздо симпатичней, прямо-таки лучась обаянием.
– Я не хотел вас обидеть, сударь. Простите, если мой комментарий показался вам оскорбительным. Конечно же, я хочу попробовать. Только, умоляю вас, давайте помедленнее… Мне хотелось бы вникнуть в суть приема, а не провоцировать ссору. Полагаю, вы тоже не сторонник рейнконтра?
Джеймс кивнул, оттаивая.
Рейнконтром в школах фехтования называли бой без правил.
– Эй, хозяин! – рябой огляделся. – Дай-ка нам пару шелковых пуговиц!
– Зачем? – поморщился Джеймс.
Он не был поклонником пуговиц, обтянутых шелком – их надевали на острия шпаг во время учебных поединков.
– Смею надеяться, сударь, мы с вами достаточно опытны?
В качестве согласия рябой обнажил шпагу, висевшую у него на поясе, и отсалютовал Джеймсу. В ответ молодой человек приветствовал "охотника" бреттой, которую до сих пор держал в руке – и без предупреждений перешел к действиям, двигаясь с демонстративной неторопливостью.
Финтом в кварту он вынудил соперника сделать шаг назад. Затем, притворившись, что замешкался с продолжением, спровоцировал серию ответных ударов, коротких и быстрых, наносись они в настоящем, а не договорном бою. Этой атаке, в которой чувствовалась школа, Джеймс противопоставил ряд академически четких, выверенных, что называется, "до ногтя" парадов. И в тот миг, когда звон клинков достиг апогея – так опытный дирижер сердцем чувствует нарастающее крещендо оркестра – молодой человек провел требуемый passado sotto .
Не очень глубокий, но вполне достаточный.
Кончик бретты легонько тронул локоть "охотника".
– Туше!
– Блестяще! Признаюсь, я был не вполне прав, споря с вами…
Похвала, скажем честно, приятна даже самым прожженным циникам. Джеймс подумал, что ошибся с первоначальной оценкой рябого. Вне сомнений, достойный сударь. Весьма достойный.
И готов признать ошибку вслух, что есть признак благородства.
– Еще раз?
– Конечно! Что вы скажете, если я…
Рябой попробовал в конце серии достать клинком голову уклоняющегося Джеймса – и не достал. Вместо этого длинная бретта еле слышно уколола его в правый бок. Войди рапира всерьез, у "охотника" возник бы повод опасаться за свою драгоценную печень.
– Превосходно!
– Вы мне льстите…
– Ничуть! Позвольте, я рискну повторить вслед за вами…
Джеймс кивнул и поменялся с "охотником" ролями, перейдя в атаку. Парады рябого выглядели более чем прилично; правда, им недоставало блеска. Повторяя passado sotto , рябой применил тот самый глубочайший вариант с опорой левой рукой об пол. Вышло неплохо, но в последний момент задняя нога «охотника» чуть поехала.
Удерживая равновесие, рябой больше, чем следовало бы, наклонился вперед. Выпад получился длиннее задуманного, и острие шпаги разорвало ткань камзола на боку Джеймса Ривердейла.
Камзола цвета корицы, с золочеными крючками.
Боли Джеймс не почувствовал. Царапина, поводом для которой явилась неловкость рябого, вряд ли была опасна. Вместо раздражения – камзол-то жаль, как ни крути! – в сердце закралось горделивое удовлетворение. Прием-то вы, сударь, повторили, но сами видите – в руках мастера и палка гору насквозь проткнет, а подмастерью вели от пола отжиматься, он и лоб всмятку…
– Ах! До чего я неловок! Сударь, молю вас…
Рябой рассыпался в извинениях.
Выглядел он трогательно: испуган, взволнован, готов на все, лишь бы раненый не счел его ошибку намеренной провокацией. От денежной компенсации Джеймс отказался, несмотря на то, что рябой настаивал; предложение оплатить лекаря также отклонил. Царапина сразу перестала кровоточить, не испачкав ткани. А камзол, как выяснилось при внимательном осмотре, вполне мог обойтись ниткой, иголкой и незамысловатыми услугами портного.
За удовольствие надо платить.
Мы, циники, это знаем.
Дырка в камзоле и оцарапанный бок – невелика плата за радость скрестить клинки с достойным человеком. Вы, сударь, так и понимайте: обиды не держу, вполне доволен, извинения принял. Рекомендую добиться, чтобы кисть и локоть руки шли вниз одновременно. Да, совершенно верно. Еще поработайте с ногами, следя, чтоб вас не поймали на укол с оппозицией. И будете неподражаемы.
Разрешите откланяться?
Бретту Джеймс раздумал брать. Все-таки тяжеловата. Впрочем, если в день отъезда из Бадандена останутся лишние деньги, а хозяин лавки не найдет бретте другого покупателя…
Размышляя таким образом, он вышел на бульвар, прошел девять с половиной шагов от входа в оружейную лавку до разносчика халвы, затем еще двадцать четыре шага к чайхане "Под небом голубым" – где сел за ближайший столик и вскоре отдал должное люля-кебабу, завернутому в тончайшую лепешку, шиш-кебабу на вертеле, политому кислым молоком, джуджа-кебабу из цыпленка, жареного над углями из можжевельника, и "черной" похлебке на бараньей крови с кардамоном.
В качестве десерта он взял нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.
В разумном количестве.
А потом спросил у чайханщика:
– Уважаемый, где можно найти поблизости хорошего портного?

CAPUT II

в котором все остается по-прежнему:
плеск волн и цветение абрикосов, крики чаек и торговцев,
но от угла улицы до звона клинков на этот раз —
сто двадцать четыре шага по прямой,
а дальше – как кому повезет…

– Кальян в девятый номер!
– Лепестки роз для омовения! Номер восемнадцать!
– Слепого массажиста Назира – к даме из номера три!
– Кофий госпоже Вивиан! Живо!
– Сменить шторы в тридцать девятом!
– Принять вещи у солнцеподобного гостя! Эй, гулям!
– Не трудитесь, Ахмет. Мой багаж не нуждается в носильщике…
В свое время, еще только приехав для обучения в храм Шестирукого Кри, Джеймс всерьез полагал, что Кристобальд Скуна, основатель храма, шестирук на самом деле. И был очень удивлен, вручая магу письмо от деда и обнаружив, что прославленный гипнот-конверрер – такой же, как все, а шестирукость – лишь художественный образ.
Зато в Бадандене, дивясь расторопности Ахмета, он ни капельки бы не изумился шестирукости, восьминогости и двуязычию содержателя пансионата. Пожалуй, Ахмет мог бы сказать без тени преувеличения:
"Пансионат – это я!"
Сейчас Ахмет, не переставая сыпать приказами направо и налево, регистрировал в книге чету новых гостей, судя по всему, мужа и жену. Двор вокруг них кишел жизнью – бурной, но достаточно тихой, чтобы не обеспокоить тех постояльцев, кто до сих пор наслаждался сном.
Как это получалось, Джеймс не знал. И знать не хотел. Изнанка любого искусства малопривлекательна, в отличие от фасада.
Одеты новые гости были по-реттийски. Сперва Джеймс решил, что перед ним – не слишком богатый аристократ с супругой. Гость, мужчина вдвое старше Джеймса, отличался элегантностью костюма и изысканностью манер. Дорожный парик до плеч, бородка клинышком разделена посередине седой прядью; в правой руке – черная трость с набалдашником в виде пучка медных гвоздей.
При шпаге, он тем не менее не производил впечатление человека, часто обнажающего клинок. Но ироничный прищур и твердость взгляда ясно говорили: этого господина лучше не задевать.
Себе дороже выйдет.
А если какому-нибудь забияке оказалось бы мало указанных примет, то наглеца остановил бы багаж гостя. Груда чемоданов, баулов, шляпных коробок и саквояжей семенила на паучьих ножках вслед за владельцем, хищно клацая замками – и безусловно кинулась бы с отвагой его защищать, нуждайся маг в помощи.
Жену мага Джеймс не запомнил. Недостойно дворянина пялиться на даму, словно уличный зевака. Ну, рыженькая, средних лет. Фигурка пышная, но с талией. На любителя. Наверное, провинциалка, сумевшая посредством брака перебраться в столицу. Тоже магичка?
Вряд ли.
Слишком простовата на вид.
Оставив Ахмета размещать новоприбывших со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, он покинул двор пансионата. Миновал коновязь – точнее, верблюдовязь, если судить по количеству горбатых великанов, меланхолично жующих жвачку. Подмигнул хорошенькой служаночке, несущей полный кувшин так, чтобы подчеркнуть крутизну бедра; в ответ получил игривую улыбку…
И пошел отдыхать дальше.
Отдых, положа руку на сердце – занятие чрезвычайно утомительное. Иной предпочтет суровую долю круглосуточного лесоруба, лишь бы не прилечь на тахту в окружении невольниц и сладкозвучных чангиров. На тахту, судари вы мои, раз ляжешь, два ляжешь, и не встанешь, и лес рубить не захочешь; смотришь, а жизнь пролетела мимо.
Так и провалялся все бытие напролет, сунув розу за ухо.
Ни тебе соленого пота, ни пальца, в спешке отрубленного топором, ни попреков жены, ни плача малых деток, ни болей в спине, ни бессонницы, ни сведения вертких концов с концами, ни честной нищеты в старости, ни общей могилы, залитой известью…
Ужас!
А что поделаешь?! – иногда приходится и отдыхать, чтоб его…
Вот и Джеймс Ривердейл со всей ответственностью ринулся в душистую купель кейфа. Затесавшись в толпу ценителей у здания суда, около часа любовался вертящимся дервишем. Когда Джеймс подошел, дервиш уже вертелся; когда уходил, дервиш еще вертелся. Похоже, до единения с Абсолютом дервишу оставалось лет двадцать. Полы одеяний святого человека кружились с механической равномерностью, шапка из войлока стояла столбом.
На шапке сидел голубь и чистил клювом перья.
Кое-кто из зрителей от зрелища начал впадать в гипнотический транс, рассказывая соседям стыдные истории из своего детства и умоляя простить грехи. Таких били палками и гнали прочь.
С веранды духана "Слезы гуля" Джеймс некоторое время глазел на дворец Салима I, в юности – погонщика мулов, в старости – сотрясателя Вселенной и основоположника баданденской тирании. Дворец в этом году начали реставрировать, и на стенах копошились люди с инструментами.
Толку от их действий на первый взгляд не наблюдалось.
Вняв рекомендациям говорливого духанщика, он изменил обычным правилам и вместо кебабов угостился пловом с зернышками граната, жареной требухой и огненно-острой кюфтой с горохом. Трапезу Джеймс запивал ледяным джаджиком – кислым молоком, заранее подсоленным, куда повар мелко накрошил огурцы, чеснок, фенхель, чабрец и мяту.
Затем растянулся на ковре, покрывавшем нары, и два часа дремал.
Снились воинские подвиги.
Много.
Проснувшись, он спустился к набережной, где царствовал старик-макамбер, рассказчик плутовских баек-макам. Вокруг старца ахали и смеялись слушатели, большей частью приезжие.
– Опрокинул я чашу дремоты, ехал я по горам и болотам, на ките плыл по морю, на орле парил в небе, – трещал макамбер, не переставая, – почерневший от горя, весь в заботах о хлебе…
Джеймс не без удовольствия выслушал историю о хитроумном воре и трех красавицах, о хитроумном воре и хлебопеке, о султане Цимахе и хитроумном воре, а также о восьми хитроумных ворах, хваставшихся своими подвигами в темнице. В конце последней макамы он поймал за руку юного карманника, судя по внешности, внука макамбера, насладился его мольбами, зарифмованными в стиле "лубья", и отпустил.
Слушатели рукоплескали его доброте.
А старец-рассказчик сочинил экспромт о хитроумном воре и благородном герое.
Настал вечер. Серебряный шейх-месяц всплыл над Баданденом, в окружении верных мюридов-звезд. Аромат цветов, усилившись к ночи, щекотал ноздри. Фонарщики с шестами бегали от одного фонаря к другому; разносчики халвы сипели сорванными голосами, продавая остатки товара.
На площади Чистосердечного Раскаяния вокруг эшафота, где днем совершались публичные казни, дети водили хороводы.
Спустившись в портовую часть города, Джеймс посетил харчевню "Осел и роза", за которой водилась дурная слава. Там он плотно поужинал, втайне ожидая приключений, не дождался – и направил стопы в квартал Шелковых Ресниц, в салон Бербери-ханум.

* * *

На подходах к кварталу бродили ночные сторожа с колотушками, маракасами и кастаньетами, производя дикий шум. Каждые две минуты они возвещали басом, которому позавидовал бы озабоченный продолжением рода ишак:
– Спите, жители славного Бадандена! В городе все спокойно!
По мнению Джеймса, спать в таких условиях мог только мертвец, да и то не всякий. Но в окрестности Ахметового пансионата сторожа, к счастью, не забредали. А здесь – пусть кричат. Работа трудная и вредная: вон, на усатого крикуна уже вылили горшок помоев, бородатому скинули на голову кошку, лысого затащили в подворотню, содрали чалму и, кажется, бьют…
А пострадавшие на боевом посту знай покрикивали:
– Спите, жители славного Бадандена!
– Спите, кому сказано! 
– Покойной ночи!
Жилье для приезжих в этом районе стоило раз в пять дороже, нежели на окраинах. Наверное, в связи с неповторимым местным колоритом.
Приближаясь к салону Бербери-ханум, Джеймс заранее предвкушал все радости рая. Салон ему рекомендовал Ахмет, знавший о Бадандене все и даже сверх того. Если верить Ахмету, раньше салон был гаремом поэта Мушрифы Хаммари, любимца визиря Назима Справедливого. Желая подольститься ко всемогущему визирю, всякий проситель сперва дарил поэту красивую невольницу, обученную разным искусствам – игре на лютне и чанге, пению, танцам, а также ведению утешительных бесед.
Но однажды поэт умер от черной зависти, услышав "Касыду сияния" аль-Самеди, визиря же зарезал кто-то из просителей, взбешен знаменитой справедливостью Назима – и гарем остался без мужа и покровителя.
Положение спасла главная жена Бербери-ханум. Женщина деятельная и предприимчивая, она подмазала скрипящие колеса власти медом хабаров – и под ее руководством вчерашний гарем превратился в салон, получив лицензию на проведение увеселительных симпозиумов. Для особо продвинутых гостей у входа дома установили две мемориальные статуи – поэта Мушрифы и визиря Назима. За отдельную плату живописец-портретист мог изобразить желающих в обнимку с великими людьми прошлого.
Вскоре салон вошел в моду.
И не вышел по сей день.
Вспоминая прошлые визиты к Бербери-ханум и чуточку краснея, Джеймс свернул на улицу Малых Чеканщиков. Начиная от угла, он принялся считать шаги – просто так, чтобы на минутку отвлечься от приятных, но довольно пикантных воспоминаний. Один, два… четырнадцать, пятнадцать… Негоже прожженному цинику, лишенному идеалов, краснеть, словно мальчишка. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Ничто нам не чуждо, все делает нас сильнее. Сто десять, сто одиннадцать…
Сто двадцать четыре.
– Рад снова видеть вас, сударь!
Заступив дорогу, перед Джеймсом стоял рябой "охотник" из оружейной лавки. По правде говоря, молодой человек успел забыть об инциденте. И, в отличие от рябого, был не слишком рад встрече.
– Добрый вечер, сударь! Извините, я спешу…
Рябой неприятно ухмыльнулся:
– А я, знаете ли, никуда не тороплюсь. И вам не советую.
Лицо "охотника" хищно вытянулось, глубоко посаженные глазки тускло блестели, как у клиентов опиумокурильни. Брусчатка мостовой в свете месяца блестела точно так же, усиливая отвращение, без причины вспыхнувшее в душе Джеймса.
– Что вам нужно, сударь?
– Мне? Сущая безделица.
– Какая?
– Я желаю, чтобы вы еще раз показали мне ваш чудесный прием.
– Именно сейчас?
– Именно сейчас. Ни минутой позже.
– А если я не желаю?
– Что ж, пожелайте. Буду вам очень признателен.
Не оставалось сомнений, что рябой откровенно провоцирует ссору.
– Сударь, ваша настойчивость меня утомляет, – Джеймс старался говорить спокойно и доброжелательно. Все-таки крушение идеалов кое-чему научило молодого человека. – Если вам угодно скрестить со мной клинки, я к вашим услугам. Завтра днем, в том месте, какое вы предложите. А теперь дайте мне пройти.
Рябой по-прежнему загораживал дорогу. Рука "охотника" лежала на эфесе шпаги, а вся поза ясно говорила о готовности выхватить оружие в любой момент. Поведение назойливого любителя "свинских мечей" можно было истолковать одним-единственным способом.
– Вы – наемный убийца? Профессиональный браво?
Спрашивая это, Джеймс улыбался.
Терпеливость не числилась среди достоинств бывшего идеалиста.
– Нет.
– Грабитель?
– Нет.
– Просто забияка?
– Нет.
– Глупец?
– Вряд ли.
– Очень хорошо.
– Почему же это хорошо? – впервые хладнокровие рябого дало трещину. Из-под наглой маски выглянуло недоумение, словно вор из-за угла спящего дома. – Что вы видите здесь хорошего?
Джеймс Ривердейл, в чьих предках числились граф Роберт Быстрый, близнецы Сайрус и Сайлас Непобедимые, Клайв Гроза Шарлатанов и, наконец, любимый дедушка Эрнест, расхохотался, чувствуя прилив бодрости.
– Куда уж лучше, сударь! Значит, мне будет не так противно заколоть вас!
Отскочив назад, он выдернул из ножен рапиру, подаренную ему дедом на прошлый день рождения. Клинок был чуть короче, чем у вчерашней бретты, но рукоять лучше подходила для Джеймсовой манеры фехтовать. Вместо традиционной чашки гарда рапиры формировалась дужками и кольцами. Две двойные дужки, сходясь, образовывали pas d ' ane  – второе боковое кольцо гарды. А боковые выемки на суженной и затупленной части клинка между кольцами облегчали проход пальцев в pas d ' ane .
Это позволяло активнее действовать плечом.
– Не возражаете, сударь, если мы усложним задачу?
Левой рукой Джеймс обнажил дагу.
– Извольте.
Месяц щедро плеснул ртутным блеском на шпагу и длинный кинжал рябого.
Улица Малых Чеканщиков спала или делала вид, что спит. В конце концов, если мирные баданденцы способны почивать под успокаивающие вопли сторожей, может ли им помешать звон клинков? А если и помешает, то захочет ли мирный баданденец проявить интерес к этому, столь характерному звону, наводящему на малоутешительные размышления?
Ответ в обоих случаях: нет.

* * *

Минута вечера, уходящего в ночь.
Минута жизни, уходящей в смерть.
Минута.
Пустяк для транжиры, но для поединка – вечность.
Спустя ровно шесть десятков секунд, до краев наполненных самыми энергичными попытками уязвить друг друга, Джеймс обнаружил в действиях рябого странную закономерность. В вихре passado  и punto riverso , из всех рипостов, ремизов, парадов и фланконад, из купе и ангаже, вольтов и батманов, снизу и сверху, слева и справа – отовсюду рябой наглец норовил выйти на один-единственный, до боли знакомый выпад.
В правый бок.
Туда, где в камзоле красовалась дырка, тщательно зашитая портным.
Он колол в эту мишень из примы и секунды, терции и кварты, и даже из совершенно невозможной сексты он изворачивался, являя миру чудеса гибкости, и опять колол в треклятую мишень. Он "вставал в меру" и "выходил из меры", кромсая и наращивая дистанцию, как бешеная виверна – и вновь острие шпаги устремлялось к заветной цели. Он финтил и легировал, словно задавшись целью перепробовать на практике все главы книги "Парадоксы оружия" под авторством Уолтера Ривердейла, Джеймсова пращура.
Складывалось впечатление, что рябой сошел с ума. Что целый день метался по Бадандену в поисках случайного знакомого, одержим навязчивой идеей повторения. Что всем его существом овладела одна-единственная страсть, подобная горящему огню – ища утоления и не желая остыть, прежде чем достигнет желаемого.
Такое постоянство хорошо в любви, ибо есть признак верности души, как сказал поэт Мушрифа Хаммари, в чей гарем Джеймс шел, но не дошел.
Но в поединке…
Продолжая нападать и отражать, Джеймс то и дело ловил себя на отстраненности, на холодном взгляде со стороны. Он решительно был не в силах воспринимать эту ненормальную схватку, как смертельно опасное занятие. Все слишком походило на учебу в фехтовальном зале. И даже не на asso , о котором сказано в учебнике господина Валтасара Фейшера:
"Asso  есть представление сражения со шпагами, в коем употребляешь на противника все удары и все отбои, коим научился, стараясь один другого обманывать финтами, дабы тронуть или отбить удары!"
Бой на улице Малых Чеканщиков, в ночи, насквозь пронизанной клинками звезд, более всего напоминал выполнение конкретной задачи, поставленной ученику строгим маэстро.
Ученик, будем честны, старался изо всех сил.
Маэстро-невидимка мог гордиться старательностью рябого и его изобретательностью в попытках выполнить урок любой ценой.
А Джеймс получал искреннее наслаждение, раз за разом подводя "охотника" к возможности воткнуть шпагу в вожделенный бок – и избегая укола. Тот факт, что кинжалом рябой пользовался исключительно для защиты, норовя поразить цель только шпагой, лишь усиливал "учебность" происходящего.
Месяц свесился над крышей дома.
Звезды шептались меж собой.
Тени метались по стенам.
Рапира вильнула вправо, наткнувшись на кинжал. Дага встретила шпагу, завертела в изящном танце и увела в сторонку: отдыхать. Техника рябого, в целом весьма приличная, по-прежнему оставляла желать лучшего в смысле блеска. Слишком педантично, слишком правильно. Свой почерк лишь недавно начал прорисовываться сквозь железную решетку классики.
Но нехватку оригинальности рябой с успехом компенсировал скоростью и молниеносной реакцией. Мысленно Джеймс ему аплодировал и предрекал славное будущее. Если, конечно, у рябого есть будущее.
Если оно не закончится прямо здесь.
Прямо сейчас.
Легкий ветер, приняв месяц за казан с пловом, от души сыпанул туда шафрану. Серпик, еще недавно серебряный, налился сочной желтизной. Ювелирша-ночь принялась гранить звезды, снимая шлифовальным кругом карат за каратом. Густо-синие сумерки снизошли на Баданден. Дома вдоль улицы стали похожи на руины древних поселений. Глинобитные дувалы размазались в желтом сиянии, напомнив очертаниями барханы пустыни.
Казалось, у этих барханов человеческие профили.
Но Джеймс ничего не замечал.
Ему и так хватало забот.
Бой, когда каждый из противников вооружен двумя клинками разной длины – о, такой бой редко бывает элегантным до конца. Очень часто, если двое сходятся лицом к лицу, из-за кружевного занавеса мастерства на сцену выбирается грубая сила. Этот увалень плохо разбирается в красоте, зато напролом идет через все преграды.
Что ж, мир несовершенен.
Но устойчив.
Оказавшись вплотную и не имея возможности без потерь высвободить оружие, рябой боднул Джеймса лбом в лицо. Промахнувшись, он без особых угрызений совести пнул соперника ногой в низ живота и резко толкнул обеими руками. Отлетая назад, молодой человек на миг утратил равновесие – на краткий, мимолетный, невесомый миг…
Этого хватило.
Боль полоснула по груди, с левой стороны. Джеймс даже удивился в первый момент. Как же так! – если рябому требовался правый бок, то при чем тут грудь? Секущий удар распорол ткань камзола и кожу, не причинив особого вреда. Но за ним последовал выпад, чувствительно оцарапав бедро, и умелая подсечка.
Спеша добить упавшего, рябой "охотник" опять вернулся к прежним ухваткам, норовя все-таки воткнуть шпагу в залатанную портным дыру – и наконец угомониться.
Стоит ли говорить, что Джеймса это не устраивало?
Черный сгусток – словно одна из теней сжалась в комок, прыгнув со стены на брусчатку – катался по земле, окружив себя стальным покровом. Черный призрак – словно клок ночи упал с небес – маячил сверху, сверкая парой звездных лучей. Синие руины толпились вокруг. Желтое сияние лилось в чернила, разбавляя тьму до мертвенной зелени.
Жевали губами человеческие лица барханов-дувалов.
Спрашивали: скоро ли?
– Спите, жители славного Бадандена!
– В городе все спокойно!
– В городе… Эй! Что вы делаете?
– Стража! Сюда!
Прежнее серебро вернулось к месяцу. Синева оставила улицу в покое. Дома как дома. И кто мог подумать, что это руины? Никаких барханов: дувалы из глины. Никаких профилей, и не надейтесь.
И больше нет двоих.
Есть – много.
Ночные сторожа с колотушками, вооруженные стражники с копьями, Джеймс Ривердейл, весь в пыли и крови; какие-то жители карабкаются на крыши домов, желая полюбопытствовать, какие-то собаки лают, выскакивая из дыр; шум, гвалт, суматоха…
– Лекаря!
– Не надо лекаря…
– А где второй?
– Сбежал…
– Касым с людьми отправились в погоню…
– Есть лекарь! Хабиб аль-Басани живет за углом!..
– Не надо, говорю…
– Что вы! Вы – гость Бадандена…

Салон Бербери-ханум не дождался сегодня Джеймса Ривердейла. А жаль! – ханум говорила, что такого приятного молодого человека она никогда раньше не встречала, и если бы не ее почтенные годы…
Что ж, вкусу Бербери-ханум можно было доверять.

CAPUT III

в котором мы знакомимся с одним хайль-баши,
во всех отношениях превосходным человеком,
гордимся любовью,
которую власти Бадандена испытывают к гостям города,
и понимаем, что от дома хабиба до вожделенной мести врагу —
много больше шагов, чем хотелось бы…

Первые лучи солнца, ласкового с утра, прорвались сквозь листву старой чинары, росшей напротив окна. Обнаружив щель в неплотно задернутой шторе, они проникли в комнату – и рассекли сумрак золотисто-розовыми клинками небесных воинов-армигеров из свиты Вечного Странника.
Будь существо, лежавшее на огромной квадратной кровати-пуфе под шелковым балдахином, упырем – или, к примеру, игисом-сосунком! – оно бы в ужасе бросилось прочь из комнаты, поспешило забиться под кровать, и, опоздав, с отчаянным воем обратилось в пепел, исходя зловонным дымом.
Однако указанное существо ни в коей мере не являлось ночной нежитью.
Солнечного света оно не боялось.
Молодой человек заворочался в постели, сощурился, протирая заспанные глаза. Безбоязненно и с удовольствием подставил лицо теплой ласке светила, потянулся, хрустя суставами – и скорчил болезненную гримасу. Вчерашние порезы давали себя знать. То, что рана неопасна, отнюдь не означает, что она не станет болеть при неосторожном движении.
Словно почуяв пробуждение больного, в комнате объявился хабиб аль-Басани. При свете дня он оказался совсем еще нестарым человеком. Седина в козлиной бородке лекаря выглядела искусственной. С ее помощью хабиб явно пытался придать себе солидности.
– Как спали? Раны не беспокоили?
На родном языке Джеймса лекарь говорил прекрасно, почти без характерного баданденского акцента. Наверняка учился в Реттии.
– Благодарю вас, уважаемый. Я спал отлично.
– Чудненько, чудненько! Тем не менее, позвольте вас осмотреть.
Молодой человек шутливо развел руками, подчиняясь врачу.
И еще раз поморщился.
Хабиб картинно щелкнул пальцами. В дверях возник его помощник – мальчишка, похожий на скворца, обремененного чувством важности собственной миссии. В руках скворец держал широченный поднос, на котором курилась паром серебряная чаша с горячей водой. Вокруг чаши двумя стопками лежали чистые бинты и полотенца, громоздились флаконы с мазями, и зловеще поблескивала сталь хирургических инструментов.
– Приступим?
Джеймс начал подозревать наихудшее.
Стоило выжить на улице Чеканщиков, чтобы тебя из лучших побуждений залечили до смерти…
К счастью, ланцеты и щипцы не понадобились. Разве что узкий шпатель для целебной мази. Лекарь осмотрел раны, уже начавшие затягиваться, с удовлетворением покивал, бормоча себе под нос какую-то галиматью, и тщательно удалил старую мазь. Затем он покрыл порезы Джеймса слоем свежей – острый запах снадобья заглушил аромат цветов, долетавший через приоткрытое окно.
Наложив новые повязки, ал-Басани разрешил пациенту одеться.
– На постельном режиме я не настаиваю, – важно сообщил он.
И вдруг стал очень похож на мальчишку-помощника.
С аппетитом уплетая поданный скворцом завтрак: горячие лепешки, козий сыр с кинзой и превосходный кофий, где плавал взбитый желток – Джеймс был бы вполне доволен жизнью, если б не два обстоятельства. Первым и главным из них безусловно являлся рябой наглец-задира, ушедший – вернее, позорно сбежавший! – от справедливого возмездия. Вторым же было ожидание счета, который выставит заботливый хабиб за свои драгоценные услуги.
Еще и завтрак включит, можно не сомневаться. Причем по ценам самой дорогой в Бадандене ресторации. Не то чтобы молодой человек был крайне стеснен в средствах, но…
– К вам гость.
Хабиб со значением воздел палец к потолку и добавил:
– Официальный гость.
– Просите, – кивнул Джеймс, допивая кофий.

* * *

"Официальный гость" выглядел, с точки зрения Джеймса, отнюдь не официально. Так одеваются франты: малиновый халат с золотыми драконами, синий кушак с кистями, темно-лиловый тюрбан, шелковые шаровары того же цвета и щегольские, расшитые бисером туфли с загнутыми носами. У пояса – кривой шамшер в ножнах, инкрустированных яшмой. На голове – чалма с концом, падающим на левое плечо.
В правой руке франт держал четки из агата, выдававшие в госте поклонника творчества аль-Самеди Проницательного. Каждая бусина четок, отличаясь оттенком от остальных, символизировала один из бейтов знаменитой "Касыды об Источнике Жизни" прославленного баданденца:

– Хлещут годы жгучей плетью, за спиной молчат столетья,
Собирался вечно петь я, не заметил, как допел —

Задыхаюсь в душной клети, сбит с пути, лежу в кювете,
Стар, гляжу – смеются дети; одинок, бреду в толпе.

Где надежда? Где удача? Ноги – бревна, сердце – кляча.
Спотыкаясь, чуть не плача, по извилистой тропе

В ночь тащусь, еще не начат, но уж кончен. Силы трачу,
На ветру, как флаг, маячу – ах, успеть бы!.. Не успел.

Ну, и так далее.
Высокий, статный, смуглый, с густой бородой кольцами, крашеной хной – визитер производил впечатление сильного человека. Люди этого типа чувствуют себя хозяевами в любой обстановке. Волевые скулы, на левой – едва заметный застарелый шрам (как у рябого!..), тонкие губы, орлиный нос (опять! Джеймс, дорогой, прекрати блажить…) – и внимательный, цепкий взгляд карих, чуть раскосых глаз.
Раз встретишь – запомнишь надолго.
Хищник.
Опасный, быстрый и знающий себе цену.
– Ас-салям-алейкум, – раскланялся гость, галантно описав четками в воздухе безупречную "восьмерку". Жест напомнил Джеймсу фехтовальный прием одной из турристанских школ боя на саблях. – Разрешите представиться: Азиз-бей Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Хайль-баши 2-го специального отдела дознаний Канцелярии Пресечения Бадандена.
Увидев, как медленно вытягивается лицо молодого человека, гость сжалился над приезжим, не способным с первого раза запомнить столь простое имя, и милостиво добавил:
– Но вы можете называть меня просто Азиз-беем.
– Алейкум-ас-салям, – Джеймс привстал и сопроводил ответный поклон улыбкой, достаточно радушной, чтобы Азиз-бей не счел себя оскорбленным. – Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо. Присаживайтесь. Чем обязан?
"Хайль-баши? Однако! Серьезный чин к нам пожаловал! В армии Бадандена хайль-баши командует двойной тысячей. А в Канцелярии Пресечения? Двумя сотнями мушерифов?" 
Прежде чем легко опуститься в кресло, Азиз-бей продемонстрировал собеседнику шестиугольный значок-персоналий с руной Порядка, карающим мечом и баданденской звездой. Значок вспыхнул зеленым пламенем, над ним всплыло объемное лицо Азиза, подтверждая полномочия хайль-баши.
Завладей значком самозванец, в его руке тот загорелся бы алым огнем, мгновенно раскалившись докрасна и оставив на ладони вора ничем не сводимое клеймо:
"Сын шакала".
– Насколько нам известно, вчера вечером на улице Малых Чеканщиков вы подверглись коварному нападению. В результате оного вы были ранены и доставлены сюда, а нападавший скрылся. Мне поручено произвести дознание по этому делу, выяснить все обстоятельства и установить, наличествует ли состав преступления. Подтверждаете ли вы факт нападения?
Джеймс встал с кровати и пересел во второе кресло, стараясь выглядеть столь же непринужденно. Откровенничать с высокопоставленным сыскарем он не собирался. Но отрицать очевидное – глупо.
– Подтверждаю. И имею заявление.
– Я слушаю.
– Это был честный поединок, а не коварное нападение.
– Дуэль?
– В общих чертах, да. Один на один, с объявлением намерений.
– Очень интересно. И кто же, позвольте спросить, оказался вашим противником?
– Он не назвался. Впрочем, моего имени он тоже не спрашивал.
– У вас имелись секунданты?
– Нет.
– Значит, правила дуэли не были соблюдены. Данный случай можно классифицировать, как…
– Простите, почтенный Азиз-бей, – вмешался Джеймс, по-прежнему улыбаясь, но гораздо холодней. Классификация хайль-баши, еще не начавшись, ему уже не нравилась. – В пункте 7-b Международного Дуэльного кодекса, ратифицированного, в том числе, Реттией и Баданденом…
– Я помню кодекс, о многомудрый виконт, – вернул улыбку хайль-баши. Если улыбка Джеймса была изо льда, то улыбка Азиз-бея смотрелась выкованной из стали. – В особых случаях, когда защита чести не терпит отлагательств… Извините за нескромный вопрос, но что же послужило поводом для вашего поединка?
Разумеется, Джеймс имел полное право не отвечать. Однако зачем ссориться с представителем Канцелярии Пресечения? С Азиз-беем вообще не возникало никакого желания ссориться, даже не будь он "официальным гостем". Напротив, возникало страстное желание оказаться от него как можно дальше. И никогда больше не видеть этого лица – красивого, но словно вырезанного из мореного дуба, со старым шрамом и стальной приветливостью.
Боялся ли молодой человек хайль-баши?
О нет!
С чего бы?! – пусть его преступники боятся.
Но в присутствии баданденца Джеймс чувствовал себя неуютно.
– Мы поспорили из-за одного фехтовального приема. И чтобы разрешить наш спор, обнажили шпаги. Ну а потом… Мы несколько увлеклись.
– Понимаю.
На сей раз улыбка у Азиз-бея вышла вполне человеческой. Джеймс даже ощутил малую толику симпатии к хайль-баши. Возможно, вне службы баданденец – милейший человек и приятнейший собеседник, любитель поэзии и охоты на фазанов.
В отличие от рабочих часов, когда он – "при исполнении".

* * *

В дверь сунулся хабиб, желая сказать хайль-баши, что раненому нужен покой. Дело, пожалуй, было не столько в покое раненого, сколько в желании лекаря напомнить о своем существовании. Но Азиз-бей, хотя и сидел спиной к аль-Басани, нахмурился со значением, перебрал четки – и козлобородый султан целителей молча испарился, словно роса под лучами солнца.
Видимо, решил заглянуть попозже.
– Почему же ваш соперник в таком случае бежал? Если имела место честная дуэль, или просто спор двух фехтовальщиков?
– Не знаю.
Джеймс пожал плечами и закинул ногу за ногу.
– У вас есть предположения на сей счет?
– Может быть, мой оппонент опасался, что его, не разобравшись, примут за грабителя или убийцу?
Азиз-бей огладил свою чудесную бороду, пропуская кольца между пальцами.
– Что было бы недалеко от истины. Это он настоял на выяснении вашего спора путем поединка?
– Да, – без особой охоты подтвердил молодой человек.
Назваться зачинщиком, возводя на себя поклеп и выгораживая "охотника", было бы совсем уж глупо.
– Затеянный спор мог оказать предлогом, верно?
– Предлогом к чему?
– К вызову вас на поединок с целью убить и ограбить.
– Обычно грабители поступают иначе.
– И убийцы тоже, – серьезно кивнул хайль-баши. – Но в стае, как говорится, не без белой вороны. Были случаи. Вот вы, дворянин и честный человек – стали бы вы нарываться на поединок с незнакомцем, всего лишь желая проверить на практике действенность фехтовального приема?
– Я – нет. Но знаю немало людей благородного происхождения, кто вполне мог бы оказаться на месте моего оппонента. У меня к нему нет никаких претензий. Раны пустяковые, я, как видите, не прикован к постели. А спор наш вышел весьма занимательным. Впору найти этого человека и поблагодарить за доставленное удовольствие.
Джеймса мало интересовало, поймет хайль-баши его намек или воспримет, как браваду. Он сам отыщет рябого. Сам! И сполна рассчитается с наглецом. Это дело чести! Нечего впутывать сюда баданденские власти. В конце концов, они бились один на один. Недостойно дворянина…
– Вы официально отказываетесь от претензий к нападавшему?
– Отказываюсь.
– Вы можете подтвердить свой отказ письменно?
– Хоть сейчас.
– Имеются ли у вас претензии к властям Бадандена?
– Ни малейших.
– Очень хорошо. Я уполномочен выплатить вам компенсацию за причинение физического, морального и материального ущерба во время пребывания в нашем городе. Вот, не откажитесь принять: семьдесят золотых дхармов.
Тяжелый кошель из кожи, извлеченный хайль-баши непонятно откуда, лег на столик, глухо звякнув содержимым.
– Можете пересчитать.
В первый миг Джеймс хотел гордо отказаться от компенсации. Он – взрослый человек, дворянин, наследник знатного рода, и в состоянии сам о себе позаботиться. Ривердейлы не нуждаются в опеке баданденских властей! Но гордыня сразилась с благоразумием и проиграла. Потому что на помощь благоразумию пришел недавно обретенный цинизм.
Деньги еще никому не мешали. Джеймсу, например, они очень даже пригодятся. Особенно если он планирует задержаться в Бадандене для розысков рябого наглеца.
– Благодарю вас, Азиз-бей.
– Это мой долг.
– Мне, право, неловко!.. это совершенно излишне…
– Отнюдь! Тиран Салим ибн-Салим, да продлятся его годы навсегда, желает, чтобы у гостей нашего города оставались самые лучшие воспоминания о Бадандене. Мы стараемся в меру сил компенсировать подобные досадные случайности. Кстати, счет за услуги почтенного хабиба аль-Басани уже оплачен из тиранской казны. А вам предоставляется месячная скидка в пятьдесят процентов на услуги лекарей, имеющих честь состоять в Гильдии врачевателей Бадандена. Вот соответствующий документ, заверенный печатью.
На стол лег свиток пергамента, перевязанный шелковым шнурком. Джеймс снова проморгал, откуда собеседник его извлек.
– Ваша любезность, почтенный Азиз-бей, потрясает меня до глубины души! Воистину, она может конкурировать только с вашей проницательностью, – молодой человек блеснул витиеватым слогом, принятым на Востоке. – Право, если в ответ я смогу быть чем-то вам полезен…
– Сможете.
"Кто тебя за язык тянул, краснобай?!"
– Во-первых, я бы попросил вас не слишком распространяться о прискорбном инциденте, случившемся с вами. Мы заинтересованы в притоке туристов. И очень дорожим репутацией родного города.
– Ну разумеется! – с облегчением выдохнул молодой человек. – Можете не сомневаться! Я не болтун.
– Прекрасно. Также я хотел бы, чтобы вы ответили еще на пару вопросов.
– Спрашивайте.
"А вот теперь не зевай, приятель, – подсказал внутренний голос, очень похожий на тенорок дедушки Эрнеста. – Этот красавец свое дело знает. Глазом моргнуть не успеешь, как попадешь в его силки. Думай как следует, прежде чем ответить."
– Не случалось ли с вами чего-либо странного в последнюю неделю? Возможно, какая-нибудь мелочь, на которую вы не обратили особого внимания?
Врать в глаза Азиз-бею не хотелось. Джеймс ухватился за соломинку. Хайль-баши сказал "странного", ведь так? А много ли странного в том, что двое посетителей оружейной лавки разговорились, обсуждая фехтовальный прием, и во время практического эксперимента один случайно оцарапал шпагой другого?
Ничего странного!
Совершенно будничный эпизод. С каждым может случиться.
– Нет, ничего такого… – ответил Джеймс после затянувшейся паузы, в течение которой он старательно делал вид, будто пытается вспомнить странности и диковины своего пребывания в Бадандене.
– Вы уверены?
– Вполне.
Молодой человек с трудом выдержал пристальный взгляд хайль-баши.
– Хорошо. Человек вашего происхождения не станет лгать. Во всяком случае, лгать без веской на то причины, – показалось или нет, но в карих глазах Азиз-бея сверкнули плутоватые искорки. – И, наконец, последний вопрос.
– Я слушаю.
– Вы хорошо запомнили человека, с которым сражались в переулке? Смогли бы его описать? Составить словесный портрет?
Нет уж! Он не даст им зацепки. Один раз Бдительному Приказу и Тихому Трибуналу Реттии, вкупе с любимым дедушкой Эрнестом, уже пришлось вытаскивать Джеймса Ривердейла со товарищи из переделки. И что, теперь, едва у него снова возникла проблема, он поспешит переложить ее на плечи властей?!
Не бывать этому!
Гордыня перешла в контратаку. Цинизм и благоразумие попятились.
– Там было темно. Я не очень хорошо его рассмотрел.
– И все-таки?
– Мужчина, – Джеймс искренне надеялся, что Азиз-бей не сочтет эту примету издевательством. – Телосложение среднее. Рост средний. В целом, вроде меня. Возраст… Трудно сказать. Думаю, от тридцати до сорока. Вооружен шпагой.
– Лицо? Одежда? Волосы? Хоть что-то вы разглядели?!
– Увы, очень мало. Одет был в темное. Шляпа с узкими полями. Лицо… Нет, не запомнил. Возможно, при встрече узнал бы, но описать – не возьмусь. Волосы черные. Хотя я не уверен. И не очень длинные. Все.
– Да, не густо… Что ж, спасибо за сотрудничество. Отдыхайте.
"Я сказал ему правду. Почти правду. Во всяком случае, ни разу не соврал впрямую. Совесть моя чиста, – молодой человек наблюдал, как закрывается дверь за ослепительным Азиз-беем. – И пусть они теперь попробуют найти рябого по этим "приметам"! Канцелярия Пресечения! Ха! Посмотрю я на них!.."
Он фыркнул и добавил вслух:
– Я сам себе Канцелярия Пресечения!
За дверью кто-то охнул и сразу замолчал, как если бы зажал рот ладонью.
"Должно быть, сквозняк," – подумал Джеймс.

* * *

Хабиб аль-Басани настоял, чтобы Джеймс задержался у него хотя бы до обеда.
– Разделите скромную трапезу с недостойным цирюльником! – кланялся он. – Окажите честь! Если вы уйдете прямо сейчас, мне останется лишь обрить бороду в знак скорби, а это позор, какому нет равных! Смилуйтесь! Умоляю!
После оплаты счета из казны пациент немедленно превратился в гостя, а закон гостеприимства свят. Это Джеймс успел понять по тем дням, которые провел в обществе львов пустыни. Отклонить мольбу лекаря означало нанести смертельное оскорбление. А врачи обид не прощают. Явишься с запором, унесут с заворотом кишок…
До обеда пришлось скучать в четырех стенах, глядя в окно и от нечего делать листая толстенный фолиант "Недуги: взаимовлияние сфер". Книга была написана по-реттийски, но молодой человек не понял в ней ни бельмеса. Честно говоря, он и не пытался особо вникнуть в мудреные трансформации желчи белой, черной, желтой и крапчатой, а также в их общую зависимость от астральных метаморфоз.
Разглядывая картинки, он не вовремя вспомнил о предстоящей трапезе. Часть иллюстраций вполне могла вызвать рвотные позывы или нервический срыв. Аккуратно вернув фолиант на место, Джеймс предался размышлениям, строя планы на ближайшее будущее.
В первую очередь планы эти сводились к отысканию и примерному наказанию рябого наглеца. Однако молодой человек прекрасно понимал, что он – не сыскарь. Он не сможет, подобно обер-квизитору д'Эгрэ из криминальных баллад мэтра Синегнома, сидя в харчевне и прихлебывая винцо, скрупулезно складывать в единую картину улики и вещественные доказательства. Не суметь ему и сделать блестящий вывод на основе одного-единственного третьестепенного факта, как легавый волхв Шарль ван-Хольм, герой головоломных моралитэ беллетриста Конана Дойча.
А попытайся он, к примеру, отыскать (каким образом?!) и расспросить свидетелей вчерашнего поединка, живущих на улице Малых Чеканщиков… Об этом мигом станет известно мушерифам из Канцелярии Пресечения. И вряд ли им понравится инициатива гостя.
Кто виноват? – рябой наглец.
Что делать? – искать и карать.
Как?! – Нижняя Мама его знает…
Впрочем, одна ниточка имелась. Возможно, "охотник" – завсегдатай оружейной лавки. Тогда хозяин знает рябого. Азиз-бей не в курсе их первой встречи, здесь у Джеймса есть преимущество перед мушерифами.
А если хозяин закроет рот на замок?
Что тогда?
Что он, Джеймс Ривердейл, умеет? В чем разбирается? Как приспособить его умения и знания к розыску конкретного человека?
Он – боец, фехтовальщик. Он умеет сражаться. Хорошо разбирается в оружии, в теории и практике ведения боя, знаком с различными методиками… Что это нам дает? Как владение рапирой или алебардой может пригодиться в наказании пойманного врага, Джеймс знал. Но – в поисках? Без хорошего нюха волку ни к чему клыки – добыча бегает в лесах…
Стоп!
Но ведь и рябой – фехтовальщик! Его манеру Джеймс хорошо запомнил. Боевой почерк человека, с которым дважды скрещивал клинки, ни с чем не спутаешь. Вот оно! Зацепка! Учитель или школа. Разумеется, у каждого сколько-нибудь стоящего бойца манера индивидуальная, но школа за ней все равно чувствуется. Сын часто похож на отца или деда.
Если "охотник" местный…
Если он учился здесь, в Бадандене…
Если к этому времени не покинул город…
Слишком много "если". Но шанс все же есть. Пройтись по фехтовальным залам, якобы желая скрасить часы безделья. Поупражняться в каждом день-другой, присмотреться – глядишь, и обнаружатся знакомые ухватки. На этом поприще Джеймсу…
Молодой человек сперва в запальчивости подумал: "…нет равных". Но скромность помешала закончить мысль этим приятным способом. Скажем иначе: на этом поприще он кое-что может. В крайнем случае, если поиск по школам не даст результатов, наймем частного сыскаря. Денег хватит – спасибо тирану Салиму, да продлятся его годы навсегда.
Итак, первым делом в оружейную лавку.
Если там не повезет – по фехтовальным залам.
Решено!

CAPUT IV

в котором на пути следствия встают препоны и рогатки,
выясняются обстоятельства, которые следовало бы
выколоть иглами в уголках глаз для назидания потомкам,
объявляется маниак, терроризирующий славный город Баданден,
а также выясняется, что сколько ни говори «халва» —
во рту слаще не станет

– …Да-да! Ваши устрицы превосходны!
– Устрицы?
– Ах, хабиб, простите мою рассеянность! Ну конечно же, я имел в виду кальмаров!
– Вообще-то мы обсуждали особенности заточки хирургического ланцета в сравнении с заточкой кубачинского кинжала… Но мидии действительно неплохи, раз уж вы об этом упомянули. Извините, устриц давно не привозили – на Кафских отмелях бунтуют сборщики…
Обуреваемый жаждой действия, молодой человек с трудом дождался обеда, который подали на веранду во внутреннем дворике лекарского дома. Джеймсу стоило немалого труда поддерживать застольную беседу. Мысли его витали далеко. Он отыщет рябого, припрет наглеца к стенке… Нет, он не станет его убивать. Но пару шрамов "на память" оставит непременно.
Лучше всего – на лице. Чтоб знал!
– Вы уверены, что острый соус с анчоусами подходит к садовой землянике?
– О, хабиб! Благодарю вас!
– За что?
– За добрую рекомендацию!
К концу обеда взгляд лекаря, устремленный на Джеймса, сделался профессионально-внимательным. И молодой человек поспешил ретироваться, рассыпавшись в благодарностях.
– Простите, хабиб, но я вынужден вас покинуть. У меня образовались кое-какие дела. Будьте так любезны распорядиться, чтобы принесли мою одежду. Да, и пусть подадут лошадь. Я оставлю ее в конюшне пансионата.
Ехать в разодранной и окровавленной одежде по городу, особенно днем, не хотелось. Но второй камзол, черный с серебром, а также запасные чулки, туфли и прочее ждали в пансионате. Заказать их доставку на дом аль-Басани?
Не стоит. Мы и так злоупотребили гостеприимством лекаря.
– Слушаю и повинуюсь!
Аль-Басани хлопнул в ладоши. Через минуту Джеймс, до сих пор облаченный в голубой домашний халат, ахнул, не стесняясь открытого проявления чувств. Давешний скворец и еще двое слуг принесли на веранду, помимо перевязи с рапирой Ривердейла, просто все сокровища царя Шарлеманя. Дивный новый камзол в бирюзовых тонах, белоснежная рубашка с кружевными манжетами; тончайшие лосины, туфли с пряжками…
– Это не мое… – пробормотал Джеймс, в растерянности глядя на сияющего хабиба.
– Ваше, достопочтенный!
– Да нет же, не мое!
– Осмелюсь возразить, ваше. К сожалению, вещи, которые вы носили вчера, пришли в негодность. Мы раздали их нищим на паперти храма Мученика Гасана-оглы.
– Мои вещи? Нищим?!
– Такова традиция в моем доме.
– Мой любимый камзол! Цвета корицы! С золочеными крючками!
Жизнь хабиба висела на волоске. Но волосок оказался крепче стали.
– Взамен благородный Азиз-бей Фатлах ибн-Хасан аль-Шох, живи он вечно, прислал вам этот костюм. В подарок. Вам нравится?
Камзол цвета корицы затуманился, вытесняемый из памяти новым великолепием.
– О да! Передавайте мою глубочайшую признательность благородному Азиз-бею! Я и сам при встрече обязательно засвидетельствую ему…
– Примерьте, прошу вас.
Лекарь деликатно удалился.
Одежда пришлась впору – словно на заказ шитая. Оглядев себя и едва не свернув шею – зеркала на веранде не было – молодой человек нашел свой вид крайне элегантным. Прощание с хабибом, огорченным разлукой, заняло минут двадцать. Лошадью Джеймс не воспользовался: надобность ехать в пансионат отпала, и он решил пройтись пешком.
Оказавшись на улице, он с удовольствием вздохнул полной грудью. Ф-фух, наконец-то мы свободны! И можем приступить к делу, близя сладостный час мести.
– Халва! – кричали неподалеку. – Халва-а-а!

* * *

– Ас-салям-алейкум, уважаемый.
– Алейкум-ас-салям, мой султан.
– Вы помните меня?
– Конечно! Вы были у меня два дня назад. Решили купить ту бретту? Я заметил, как вы кругами ходили вокруг нее! Старого Мустафу не проведешь!
Хозяин сидел за низким столиком, с аппетитом поглощая миндальную халву. Но едва завидев Джеймса, он вскочил навстречу с проворством лани, которого трудно было ожидать от обладателя внушительного брюха. Торопясь вытереть полотенцем жирные руки, он едва не опрокинул монументальную, запотевшую снаружи чашу с охлажденным щербетом.
Чаша качнулась, расплескав часть содержимого, но устояла.
– Клеймо видели? Сам Хуан Мартынец, не кто-нибудь…
– Не торопитесь, уважаемый. Талант Хуана Мартынеца всем известен, но сначала я хотел бы занять несколько минут вашего драгоценного времени. Не возражаете?
Пребывание в Бадандене успело наложить отпечаток на речь Джеймса, сделав ее более цветистой, чем обычно. "Если выведешь меня на рябого – куплю бретту," – мысленно пообещал он толстяку.
– Вы хотите получить консультацию? – догадливо заулыбался хозяин лавки.
Он колобком катался вокруг покупателя. Молодой человек едва успевал вертеть головой, отслеживая перемещения толстяка. Честное слово, окажись у оружейника в руках – кинжал, а в душе – коварный замысел, и Джеймсу пришлось бы туго.
– В некотором роде. Когда я зашел к вам в прошлый раз, в лавке был еще один посетитель. Присматривался к охотничьей шпаге. Помните?
– Ну да, ну да, – закивал хозяин, став похож на мэлиньского болвана.
– Вы его знаете?
– Кого?
Молодой человек медленно сосчитал до десяти.
Очень медленно.
Про себя.
– Посетителя, который интересовался охотничьей шпагой, – повторил он внятно и отчетливо, на тот случай, если реттийский Мустафы вдруг резко ухудшился. – С которым мы фехтовали. Знаете ли вы этого человека?
– Вот оно что! Извините дряхлого Мустафу, мой султан… Стариковская память дырявей решета! – честно говоря, в старики оружейник годился слабо. – Ну конечно, не один вы здесь были. Спорили с хорошим человеком, клинки скрестили… Вах! Как сейчас помню! Он вам камзол испортил…
– Так вы его знаете?
– Велите казнить дурака, мой султан! – в растерянности развел руками толстяк. – Вас хорошо помню, спор ваш… нет, спор помню не ахти… А хороший человек из головы выпал. Не человек, а мелкая денежка – раз, и в прореху вывалился!
Мустафа столь искренне сокрушался по поводу своей забывчивости, что заподозрить его в лицемерии мог лишь отъявленный проходимец, всех меряющий по собственному образу и подобию. Либо хозяин лавки являлся гениальным актером, достойным блистать в "Непревзойденном театре Стейнлессера" – труппе, поочередно дававшей представления для августейших особ семи сопредельных держав.
– Брезжит, как в тумане… Росту он, вроде, вашего? Статью тоже похож, проворный малый…
– Да! Залысины на висках; глаза как спелые вишни…
– Что-то вы путаете, мой султан. Волосы у него длинные, до плеч…
– Конечно, длинные! Он их в хвост собирает.
– Нет, хвоста не помню. Локоны, завитые на концах. И никаких залысин. А глаза… вишни?.. С прищуром у него глаза, вот!
Джеймс подумал, что голова у хозяина лавки и впрямь дырявая.
– Хорошо, будь по-вашему. Вы его знаете?!
– Первый раз в жизни увидел. Как и вас, мой султан.
Проклятье! Надежды пошли прахом. Но, может, Мустафа опять все перепутал? Если заново описать ему "охотника" – вдруг вспомнит? Молодому человеку очень хотелось сорвать куш с первой попытки.
– Слушайте меня внимательно, уважаемый Мустафа, и не говорите, что не слышали. Тот человек, которого я ищу, был рябым и с залысинами на висках. Шрам на левой скуле в форме звезды. Орлиный нос, волосы черные, с проседью, собраны в пучок на затылке…
Джеймс умолк, наблюдая, как хозяин пятится от него в угол. Казалось, Мустафа узрел призрак горячо любимой тетушки или мертвеца-кредитора, восставшего из гроба.
– Н-ничего не зн-наю, – толстяк начал заикаться, с трудом ворочая языком. – Н-никого н-не видел. Л-лавка зак-крывается. Уходите, п-прошу вас.
Разумеется, вид Мустафы немедленно убедил молодого человека в обратном, так что уйти он и не подумал. Однако давить на толстяка не следовало. Лучше успокоить оружейника и вернуть его доверие.
Овал Небес! – вне сомнений, мы напали на след…
– Любезный Мустафа! Охладите льдом вашей проницательности щербет вашего страха! Если мой вопрос оказался бестактным – это грех молодости. Я всего-навсего хочу отыскать того человека и закончить наш маленький спор. Во время нашей последней встречи мы не сумели убедить друг друга.
Джеймс усмехнулся, хлопнув ладонью по рукояти рапиры.
– Это… это совсем другой человек, мой султан! – лед проницательности Мустафы растаял в кипящем щербете без малейших последствий. – Верьте мне! Я говорю правду!
Толстяк наткнулся на стойку с боевыми молотами и остановился. Дальше отступать было некуда.
– Правду? – со всей возможной вкрадчивостью произнес Джеймс. – В отличие от вас, я чудесно запомнил этого сударя. И здесь, в вашей лавке, и на улице Малых Чеканщиков – везде со мной говорил один и тот же человек.
– В-вы… Вы виделись с ним снова?
Небольшая доля откровенности не повредит, подумал молодой человек. Чтобы разговорить собеседника, нужно самому подать пример.
– Да, мы столкнулись вчера вечером.
– Но если вы дважды встретили Лысого Гения, мой султан…
Мустафа клацнул зубами и закончил вопрос:
– Как же вы остались живы?!

Рассказ Мустафы-оружейника,
где каждое слово достойно того,
чтобы его оправили в драгоценный металл,
спрятали в сокровищницу тирана Салима —
и никогда не показывали ни одному из гостей славного города Бадандена

Началом истории Лысого Гения, жуткой и полной загадок, истории, которая потрясла Баданден три года назад и, подобно болотной лихорадке, трясла по сей день, послужил ряд насильственных смертей.
Кое-кого, извините, убили.
Доблестные мушерифы поначалу не придали этим убийствам особого значения. Ну, зарезали, понимаешь, безымянного бродягу в трущобах квартала Псов Милосердия. В первый раз, что ли? Там вечно режутся: когда шутейно, для острастки – а когда и до смерти. Что говорите? Рядом с раной от кинжала, вошедшего в сердце, лекарь-вскрыватель обнаружил свежую, но уже начавшую заживать царапину?
Ох, вы и скажете, мой султан!
Мало ли где бродяга мог накануне оцарапаться?
К чести орлов закона и столпов порядка надо заметить: едва на улице нашли с пробитой головой пекаря Файзуллу, добропорядочного гражданина, платившего в казну налоги с каждого чурека – Канцелярия Пресечения взялась за дело всерьез. Мушерифы даже установили: за два дня от трагической гибели Файзулла жаловался старшей жене, что какой-то рябой безумец ни с того ни с сего набросился на него с дубинкой возле пекарни, больно ударил по затылку и пустился наутек.
Рябого безумца зачислили в подозреваемые, но найти не сумели.
Преступные деяния попустительством Вечного Странника тем временем продолжали совершаться. Овал Небес бесстрастно взирал на творящиеся под солнцем (чаще – под луной) злодейства; мушерифы трудились, сбившись с ног. Немало работников ножа и топора, кистеня и дубины, заговоренной струны и других смертоубийственных орудий угодило в цепкие руки правосудия – за исключением, сами понимаете, рябого.
Неуловимый мерзавец за полгода еще дважды попадал в подозреваемые. Но, к великому сожалению властей, не удосужился попасть в места, более приличествующие негодяю – в гостеприимный зиндан Канцелярии Пресечения и на замечательный эшафот в центре площади Чистосердечного Раскаяния.
Сотрудники вышеозначенной Канцелярии, где служили как обычные сыскари, так и чародеи различных специализаций: от легавых волхвов до бранных магов – выяснили ряд дополнительных примет душегуба. Осталось неизвестным, кто первый прозвал маниака-убийцу "Лысым Гением", но кличка к злодею прилипла намертво. Также было установлено, что поначалу Лысый Гений наносит жертве легкую рану или удар – а затем убивает, поразив в то же самое место тем же оружием.
Между первым и вторым нападением проходило от одного до семи дней. Если за неделю маниак не мог добраться до намеченной жертвы – он отступался, не покушаясь более на счастливца, осененного Ползучей Благодатью.
Так, к примеру, спасся известный звероторговец Нияз Изворотливый. Получив в порту ножевой порез от незнакомца, который поспешил скрыться, Нияз почел за лучшее в тот же день отплыть на корабле в экспедицию за четвероногим товаром. Вернулся он через четыре месяца, с прибылью распродал изловленных в лесах Ла-Ланга карликовых мандрилов, сонливцев и сумчатых копуш, осенью женился в третий раз – и зажил счастливо, в очередной раз оправдав свое прозвище.
Но это случилось позднее, а пока…
Срочным указом Салима ибн-Салима XXVIII к делу были привлечены лучшие маги Бадандена. Им вменялось в обязанность установить, не является ли маниак чародеем, вершащим ужасную волшбу посредством злокозненных умерщвлений. Созданная указом коллегия ворожбитов работала шесть месяцев и достоверно установила: колдовством в деле Лысого Гения не пахнет.
Следовые отпечатки чар не обнаружились.
Убийца гулял на свободе, число его жертв множилось. Имелась в деле еще одна странность: показания везунчиков, выживших при вторичном нападении, и случайных свидетелей разнились меж собой. Если пострадавшие были единодушны, описывая лицо маниака, то свидетели единодушием не блистали.
Мушериф-эмир в мудрости своей решил, что вряд ли в городе орудует целая банда маниаков, и постановил: "Всем полагаться на слова жертв, а не на домыслы зевак!" В итоге словесный портрет Лысого Гения вывесили у мушерифата на всеобщее обозрение.
В портрете никто не опознал знакомого человека. Аресты, проведенные по доносам бдительных граждан, оказались ложными. Задержанных отпустили с извинениями, выплатив компенсацию. На следующий день каменщика Хасана забили до смерти палками, когда он случайно оцарапал мастерком товарища по работе. Решили – маниак. Да и один ли каменщик пострадал от сограждан, обуянных подозрениями?!
Однако в скором времени Лысый Гений оставил баданденцев в покое, открыв сезон охоты на гостей города, которые редко обращали внимание на портреты у мушерифата. Рябой собирал кровавый урожай на ниве приезжей беспечности, жители славного Бадандена вздохнули с облегчением, ибо свой халат ближе к телу, а власти не спешили отпугивать туристов предупреждениями о маниаке.
Наконец тиран Салим поставил вопрос ребром.
Чья-то голова должна быть водружена на Шест Назидания. Разумеется, лучше бы это оказалась голова маниака. Но если шест будет долго пустовать, то его вполне может украсить голова мушериф-эмира.
Мушериф-эмир вызвал обоих мушериф-баши, ведавших, соответственно, сыскным и магическим отделами Канцелярии Пресечения – и пообещал, что в случае преступной халатности его голова окажется на шесте в достойной компании.
Мушерифы-баши, вызвав подчиненных, увеличили число обещанных шестов.
Розыски маниака получили новый мощный толчок. Сыскари рыли носом землю. А их коллеги-чародеи на закрытом совещании пришли к выводу, что, возможно, под личиной Лысого Гения в городе бесчинствует демон или инфернал высокого ранга. В связи с чем было решено пригласить для помощи в охоте на предполагаемого демона…

– …прославленного венатора Фортуната Цвяха! Частным образом, не предавая огласке.
"Хорошенькое дело: не предавая огласке! – хмыкнул про себя Джеймс. – Если каждый лавочник в курсе…" Он был заинтригован, но не слишком испуган рассказом Мустафы. В инфернала он не верил – и не сомневался, что при встрече сумеет справиться с Лысым Гением.
На улице Малых Чеканщиков он не воспринял рябого всерьез, за что и поплатился. Но теперь-то мы будем во всеоружии!
– Венатор уже приехал?
– Ждем со дня на день, мой султан!
– Ну и чудесно, – молодой человек кинул оружейнику монету. – Благодарю за увлекательную историю! А теперь мне хотелось бы узнать адрес баданденской Гильдии фехтования…
– Гильдии баши-бузуков? – просиял хозяин. – О, это недалеко…

* * *

– Халва-а-а!
– Тише, глупец! Здесь халвы не любят…
– Это Али-баба, новенький… он еще не знает…
– Узнает…
Идя от лавки в Гильдию баши-бузуков, Джеймс задержался у городского мушерифата. Здание с тремя куполами сплошь покрывали странные орнаменты – стены и своды, окна и двери украшало если не монохромное кружево, то красочный ковер или сложная композиция из звезд и многоугольников.
Недаром аль-Самеди назвал орнаменты "музыкой зрения".
Но не любовь к орнаменталистике Востока остановила молодого человека. О нет! У главного входа, неподалеку от троицы скучающих стражников, из-за шлемов похожих на купола мушерифата, которые вздумали спуститься на землю и обзавестись ногами, были выставлены розыскные пюпитры.
С портретами злоумышленников, казнокрадов и грабителей, бежавших от карающей руки правосудия.
Лица негодяев, запечатленные умелой кистью живописца, явственно свидетельствовали о низменных инстинктах, ужасающих пороках и страсти к насилию. Добродетель в страхе бежала от них, честь шарахалась в сторону, а совесть рыдала за углом. Не возникало сомнений, что все это отъявленные мошенники, гнусные насильники и предатели отчизны.
В любом населенном пункте таких десять на дюжину.
Наверное, поэтому их до сих пор не поймали.
Вспомнив рассказ оружейника, Джеймс медленно шел вдоль пюпитров. От физиономий мерзавцев его тошнило, но молодой человек терпел. И не зря! – в центре первого ряда он обнаружил старого знакомого.
Художник, стараясь воплотить в жизнь все подробности, рассказанные выжившими жертвами маниака, слегка перестарался. Например, Джеймс не помнил, чтобы глазки рябого пылали таким уж демоническим огнем. И хвост волос на затылке, кажется, был короче. Вряд ли его удалось бы так залихватски перекинуть на плечо, чтобы кончик свесился ниже груди. И рябин на щеках слишком много – внешностью "охотник" напоминал раздраженного долгим заключением ифрита, как их любил изображать бесноватый живописец Адольф Пельцлер.
Но в целом, если не придираться – он!
Ниже на четырех языках сообщалось, что этот человек – крайне опасный преступник, и если в чем нуждается, так больше всего в топоре палача. За предоставление сведений о местонахождении – награда. За помощь в розыске – награда. За взятие живым или мертвым – награда.
Текст под рябым маниаком писал опытный каллиграф, специальным "лягушачьим письмом". Дедушка Эрнест рассказывал, что "лягушка" – династический шрифт баданденских тиранов. В данном случае это означало, что выплата награды гарантируется именем Салима ибн-Салима XXVIII.
Джеймс пригляделся к наградным суммам и ахнул.
Тиран оказался щедр.
– Знакомитесь с достопримечательностями?
Молодой человек оглянулся. Рядом гарцевал на вороном жеребце хайль-баши Азиз-бей. Как ему удалось подобраться к Джеймсу верхом и остаться незамеченным, оставалось загадкой.
– В некотором смысле, – уклончиво ответил Джеймс.
– Узнали чье-то лицо?
– Нет. Восхищаюсь мастерством живописца. Таких портретов не найдешь в лучшей картинной галерее Реттии. Если встретите художника, передайте ему мое восхищение.
– Это мой двоюродный племянник Кемаль! – расхохотался Азиз-бей, оглаживая кольца бороды. – Он будет в восторге от вашей похвалы, виконт! До встречи!
И хайль-баши ускакал прочь.
Говоря откровенно, у Джеймса сперва мелькнула идея признаться Азиз-бею в знакомстве с рябым маниаком – и открыть все, что он знал. Но желание лично отомстить за нанесенное оскорбление вдруг отяготилось чувством общественной значимости этой мести. Спасти Баданден от неуловимого убийцы! Когда правосудие бессильно и ограничивается выставлением розыскных пюпитров, когда жители дрожат в страхе, передавая из уст в уста жуткие слухи; когда приезжие, безобидные судари и сударыни, желая отдохнуть от житейских тягот, подвергаются смертельной опасности…
Казалось, рухнувшие идеалы снова вознеслись ввысь, словно птица Рух.
Ну и наградные, между нами, циниками, тоже не помешали бы.
– Халва-а-а!…
Один из стражников наклонился, подобрал с земли камешек, подбросил на ладони – и, не глядя, метнул на звук. Любой, кто через миг услышал вопль разносчика Али-бабы, запомнил надолго: возле мушерифата сладкого не любят.

CAPUT V

в котором задают вопросы и шевелят ушами,
долго ищут и кое-что находят,
учатся отличать кривое от прямого, а также выясняют,
что предмет восьми локтей длины в женских руках —
страшная штука

– Клинок четырехгранный, с откидными "пилками"…
– Что на гарде?
– Стальные шарики.
– Граненые?
– Ага…
– Кружится как вихрь, прыгает как тигр, падает как гамаюн, стоит как…
– Как гора!
– Стоит как гора, отступает как рак…
– Чье клеймо?
– Сеида Бурхана.
– Не подделка?
– За подделку я курдюк наизнанку выверну…
Гильдия баши-бузуков жила насыщенной жизнью. Кругом сновали деловитые люди при оружии, останавливаясь у стен, где висело оружие, и заводя беседы про оружие. Тут никто не повышал голоса, не делал резких движений и не произносил ничего такого, что собеседник мог бы истолковать как угрозу или оскорбление.
На первый взгляд, это было самое мирное место в мире.
Джеймс Ривердейл чувствовал себя здесь, как дома.
– Прошу извинить мою бесцеремонность, – обратился он к горбатому и кривоногому карлику. Из одежды на карлике были лишь шаровары двух цветов: красного и белого. – Я не отниму у вас много времени. Не подскажете, где бы мне получить сведения о местных фехтовальных залах?
Карлик снял с плеча и отставил в сторону палицу – огромную, выше его самого, с шипастой "башкой". Одного взгляда на палицу хватало, чтобы заработать грыжу.
– Устал отдыхать, брат? – ухмыльнулся коротышка, демонстрируя чудесные зубы, заточенные по моде островитян Вату-Тупала. – Второй этаж, пятая келья. Спросишь Дядю Магому. Он тебе все, как родному…
И карлик, играя мускулами, достойными Просперо Кольрауна, быстрее лани ринулся прочь по коридору. Казалось чудом, что шипы палицы не задевают никого из баши-бузуков, но что было, то было.
Подавив чувство зависти, недостойное дворянина, Джеймс отправился на второй этаж. Если бы он останавливался везде, где говорили о чем-то интересном, и тратил всякий раз не больше минуты на участие в беседе, он бы нашел пятую келью через месяц.
А так – каких-то два часа, и ты на месте.
Дядя Магома оказался мелким старикашкой, бодрым, как джинн, тысячу лет выдержанный в бутылке, и неприветливым, как тот же самый джинн. Он умел шевелить веснушчатыми ушами и кончиком хрящеватого носа – и делал это так, что собеседник чувствовал себя негодяем, отнимающим у почтенного человека последние минуты его жизни.
Было странным, как писец сумел дожить до преклонных лет, трудясь в Гильдии баши-бузуков. Будь он, к примеру, камердинером Джеймса, он и лишней недели не прожил бы.
– Список фехтовальных залов Бадандена?
Писец чихнул и полез за платком.
– Я – Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо, – надменно сказал молодой человек. – Я желаю проводить вечера, занимаясь одним из благородных искусств. Если вы, милостивый государь, не в силах помочь мне…
– Кто автор "Гладиатория"? – внезапно спросил Дядя Магома.
– Мой прадед Арнольд, – ответил Джеймс.
– Кто автор иллюстраций к "Гладиаторию"?
– Моя прабабушка Матильда.
Задним числом он обругал себя за поспешность. Авторство Матильды Ривердейл не афишировалось вне семьи. Как и то, что прабабушка, выпив лишнего, частенько поколачивала прадедушку, используя для этого обширный арсенал, имевшийся под рукой.
– Как поживает ваш уважаемый дед, граф Ле Бреттэн?
– Чудесно поживает. Но я не понимаю, какое имеет отношение…
Дядя Магома очень хитро шевельнул кончиком носа и растопырил уши, став похож на летучую мышь. Молодой человек даже не сразу понял, что старик улыбается.
– Считайте, мой вспыльчивый сударь, что таким образом я спросил у вас рекомендательные письма. И остался вполне удовлетворен. Обождите пять минут, вы получите полный список залов. Если вы дадите обещание передать от меня поклон вашему деду, я добавлю к списку еще одну бумагу.
– Какую бумагу?
– Просьбу от Совета Гильдии всячески содействовать вам. Это означает десятипроцентную скидку в оплате занятий.
Покидая Гильдию со списком, сунутым за обшлаг рукава, Джеймс задержался у гильдейской "Дороги славы" – галереи портретов знаменитых баши-бузуков. Чем-то выставка напоминала розыскные пюпитры у мушерифата. Должно быть, манерой художника – здесь, вне сомнений, тоже потрудился Кемаль, племянник Азиз-бея.
На третьем сверху портрете красовался Дядя Магома.
Если верить подписи, шестикратный "Золотой Ятаган", дважды "Волшебное копье", учредитель турнира "Моргенштерн Бадандена", сопредседатель Гильдии и все такое. За спиной Дяди Магомы художник изобразил стены из розового туфа, полированные двери, вертикальную надпись, сделанную рунами, резные коньки крыши – короче, храм, который Джеймс узнал с первого взгляда.
Храм Шестирукого Кри.

* * *

На южной окраине Бадандена смотреть было не на что. К прохожим тут не бросались уличные торговцы, наперебой предлагая вино и щербет, несгораемые веера из перьев феникса и амулеты из чешуек, добровольно отданных великодушными драконами, медовую самсу – и, конечно же, вездесущую халву. Не орали зазывалы, тщась затащить клиента в бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, чайханы, духаны и духанчики.
Да и прохожих здесь: раз, два – и обчелся.
Вернее, даже раз – и все. Долговязый бездельник в замызганном халате, топавший впереди Джеймса, минутой раньше свернул в проулок. Молодой человек остался на улице один.
По обе стороны тянулись высокие дувалы: глухие, неприветливые, радуя глаз разве что разнообразием материала, из которого их сложили. Ядовито-желтый и пористый ракушечник, кирпичная кладка, обожженная на солнце глина; облупленная штукатурка местами открывала грубо тесаный туф… От незваных гостей, имеющих обыкновение лазить через заборы, хозяева обезопасили себя всяк на свой манер: сверкали на солнце клыки битых стекол, торчали ржавые штыри, загнутые наружу и острые на концах, заплетали верх стены лианы крюколиста…
Меловая пыль под ногами, палящее светило над головой и бесконечные дувалы. Нет, этот квартал не предназначался для туристов.
Третий день, пользуясь списком Дяди Магомы, Джеймс бродил по городу, переходя из одного фехтовального зала в другой. Где-то задерживался на полдня, где-то хватало часа. Анхуэсский стиль мечевого боя, ла-лангские крисы, "Орлиный ятаган" мастера Абдул-Хана, рукопашный бой жителей острова Экамунья, "Мерцающее копье" тугрийских чыдыров…
Не то.
Из списка оставались три зала. Если он не обнаружит хотя бы намек на знакомый почерк…
Ага, кажется, пришли.
– Добрый день!

Ворота Джеймсу открыла дама, примечательная во многих смыслах.
Окажись на месте нашего молодого человека рассказчик занимательных историй, пьяный от вдохновения —он воспел бы неземную прелесть, стройность и красоту дамы. Воспел – и ввел бы в заблуждение почтенных слушателей.
А это скверно.
Прелестью дама не отличалась. Красотой – тоже. Стройность имела место, но непредвзятый зритель скорее назвал бы такое сложение худобой. Средних лет, костистая и жилистая, дама напоминала лошадь – не старую клячу, но и не турристанского скакуна, а скорее нервную кобылу, какие в почете у конных пращников.
Джеймс вообще не сразу понял, что перед ним женщина – в мужских рейтузах и сапогах, в мужской рубашке, заправленной внутрь, и, наконец, в безусловно мужском нагруднике из кожи, какие носили учителя фехтования во время уроков.
Голова дамы была повязана цветастым платком.
Ясное дело, по-мужски.
– Что угодно? – неприветливо осведомилась дама.
– Это зал маэстро Бернарда?
– Да.
– Я хотел бы некоторое время посвятить…
– Входите, – перебила дама, не дожидаясь, пока гость изложит заготовленную (и, признаться, уже навязшую в зубах!) тираду до конца. – Эй, Фернан! Иди сюда…
Едва Джеймс шагнул за порог, дама, словно выполнив долг гостеприимства до конца, мигом удалилась. Ее сменил Фернан – юноша лет двадцати, скорее всего, подмастерье. Высокий и худой, он был похож на даму, возможно, даже состоял с ней в родстве, но оказался куда приветливее.
– Прошу вас, сударь! Что? Рекомендации? Просьба о содействии от Совета Гильдии? Что вы, один ваш вид исключает необходимость любых рекомендаций! Осматривайтесь, чувствуйте себя как дома…
Треща, как сорока, подмастерье вел Джеймса через внутренний двор, где упражнялись три пары. Как говорил маэстро Франтишек Челлини, учились "отличать кривое от прямого" – сабля против кавалерийской пики. Правда, в данном случае пикинер стоял на своих двоих, а не гарцевал в седле. Глубоко шагая вперед с правой ноги, он раз за разом делал один и тот же выпад в "зеркальце" – поддых, сказали бы простолюдины. Ученик отмахивался "высокой примой", смещаясь вбок с линии атаки, и намечал рубящий удар по древку.
Далее все начиналось по-новой.
Остановившись у тутового дерева, росшего на краю дворика, Джеймс наблюдал за парами. Подмастерье не мешал ему и не торопил. Понимал: клиент хочет видеть, что ему предлагают. Открытый, услужливый, подмастерье производил впечатление честного человека. Такой не раздражает, стоя рядом.
Даже если от него несет чесноком.
Джеймс извлек платок, смоченный духами, поднес к лицу, не заботясь о том, что подмастерье может счесть клиента манерным фатом – и продолжил наблюдать.
Пики здесь предпочитали тяжелые, восьми локтей в длину, с наконечником о четырех гранях. На древке, окрашенном в синий цвет, в средней части имелась скоба для крепления темляка. Сабли же были обычные, не слишком изогнутые "адамашки" с крошечной гардой, плохо защищающей руку.
Следя за ухватками, опытный фехтовальщик сразу заметил бы: тут в почете "херварская" метода. Все парады – длинные, и берутся с кончиком клинка, обращенным вниз, к земле. Естественно, при такой гарде надо беречь кисть, даже если против тебя – пика, а не другая сабля…
– И – раз! И – два! И – три!
Подмастерье, устав ждать, принялся командовать парами. Считая вслух, он ускорил темп действий – не столько для пользы занимающихся, которые перестали следить за чистотой исполнения, сколько для клиента, желая показать товар лицом.
– И – раз! Что скажете, сударь?
Зря он это спросил.
Обнажив рапиру, Джеймс жестом попросил ближайшего пикинера обождать – и без лишних слов занял место напротив, вежливо отстранив ученика с саблей. Тот сперва глянул на подмастерье: дескать, все ли в порядке? – и, дождавшись ответного кивка, убрался прочь.
– Ан гард, сударь!
Смеясь, Джемс отсалютовал пикинеру.
– И – раз!
Усатый силач-пикинер, как автомат, созданный умельцем-механикусом, шагнул и сделал выпад. Этот выпад ничем не отличался от сотни предыдущих. Для пикинера – но не для Джеймса. Взяв заказанную "высокую приму", вместо того, чтобы убраться с линии атаки вбок, молодой человек с быстротой молнии ринулся вперед, вертясь волчком и вынося кисть руки с рапирой вверх, еще выше, "подвешивая" над лбом в "спущенную септу".
Словно бешеное веретено, опоясанное стальной нитью, прокатилось по древку пики. Пикинер еще выдыхал финальное "Х-ха!", а Джеймс Ривердейл уже стоял слишком близко к нему, и острие рапиры грозило вонзиться, упав сверху вниз, в ямочку между ключицами усача.
– Вот что я скажу, сударь! – подвел итог Джеймс.
Подумал и добавил:
– В целом – неплохо. Но скорость выполнения приема не должна мешать ученикам думать. Иначе мы торопимся в пропасть.
Последняя сентенция принадлежала дедушке Эрнесту. Объяснять это подмастерью молодой человек счел излишним.
– Я рада, что вам понравилось, – сказали за спиной.
Джеймс повернулся.
За ним, держа в руках шпагу, стояла дама.
– Пойдемте, я вас попробую.
Да, она выразилась именно так: попробую. Что самое удивительное, это не вызвало в Джеймсе ответную волну раздражения. Наверное, потому, что дама говорила кратко и деловито, подобно Франтишеку Челлини, когда тот знакомился с новым учеником.
– Я полагал, это зал маэстро Бернарда?
– Маэстро Бернард – мой муж.
Дама помолчала, глядя строго перед собой, и уточнила:
– Мой покойный муж. После его смерти все дела в зале веду я. Вас что, не предупредили? Если вас это не устраивает…
– Рад следовать за вами, – поклонился Джеймс. Ситуация начала его забавлять. – Меня все устраивает. Как мне называть вас, маэстро?
– Так и называйте: маэстро.
– А вне занятий? У вас есть имя?
– Вуча, – сухо ответила дама со шпагой. – Вуча Эстевен.
Странное имя, подумал молодой человек.
Редкое.

* * *

Они вернулись во дворик через полчаса, раскрасневшиеся и слегка возбужденные. На первом этаже дома располагался крошечный зальчик на одну-две пары. Джеймс с маэстро Вучей без труда там поместились, и еще осталось место для десятка славных выпадов, дюжины удачных парадов и одной просто роскошной контратаки с оппозицией.
– Я бы рекомендовала вам найти более опытного учителя, – сказала Вуча Эстевен. – При вашем уровне подготовки…
Румянец на щеках, а также легкая хрипотца в голосе делали даму менее черствой. Да что там! – скажем прямо, более привлекательной. Жаль, румянец быстро сошел, уступив сцену прежней бледности щек, а голос вновь напомнил шуршание песка на склоне бархана.
– У меня вы мало чему сможете научиться.
Джеймс рассыпался в комплиментах, заверяя, что лучшего учителя в Бадандене не найти. Что зал маэстро Бернарда, земля ему пухом, превосходен. Я даже готов заплатить вперед за неделю занятий, сказал Джеймс.
Он не кривил душой и заплатил бы хоть за месяц вперед.
Он узнал почерк.
Академическая школа: точная, размеренная, но без блеска. Блеск заменяет скорость. Удары идут короткими, взрывными шквалами; защиты ставятся так плотно, словно боец очень переживает за сохранность своей кожи. Работа шпагой – от локтя; пальцы уходят под поперечины гарды. Такую манеру слухи приписывали Губерту Внезапному, герцогу д'Эстремьер. Скользящие перемещения. Ставка на ослепляющие серии. И многое другое, что ясно говорило: рябой маниак вынес кое-какую премудрость из зала маэстро Бернарда.
Не от покойника, когда тот был еще в добром здравии.
От Вучи Эстевен.
Ближе к концу "пробы" Джеймс едва не рехнулся, присматриваясь к женщине и гадая: не она ли встретилась ему в оружейной лавке Мустафы? А что? Переоделась мужчиной, фигурой похожа; на голову – хитрый парик, рябые щеки – грим… Нет, парик не подходит. И грим – ерунда. Амулет, вызывающий морок? Личина, наведенная знакомым чародеем? Ага, и Мустафа при этом видит одну личину, а Джеймс Ривердейл – другую! Сложно, слишком сложно…
Идея была безумной. Азиз-бей, должно быть, за подобные идеи увольнял сотрудников Канцелярии Пресечения без выходного пособия. И правильно делал.
Но почерк…
В финале молодой человек убедился, что почерк Вучи, несмотря на сходство с действиями рябого, все же имеет и ряд коренных отличий. Убедившись же, отбросил мысль о личине. Ну, не вполне отбросил – отложил про запас.
Мы, циники, ничего не отвергаем окончательно.
– Сейчас вы заплатите только за сегодняшний урок, – сказала Вуча Эстевен, дама со шпагой. – Что сделано, то оплачено. Баш на баш, если угодно.
И назвала сумму: вполне приемлемую. Дождавшись, когда Джеймс протянет ей деньги, она взяла монеты без малейшего стеснения или показного отвращения к презренному металлу, каким щеголяли на людях некоторые маэстро. Было видно, что деньги Вуче нужны, и она спокойно берет их за честно выполненную работу.
– Завтра обдумайте все, как следует. И если решите продолжить уроки, приходите вечером, после захода солнца. Мы подпишем контракт, где оговорим срок занятий и сумму гонорара.
Она, не глядя, бросила шпагу подмастерью. Фернан ловко поймал оружие, отсалютовал вдове маэстро Бернарда и улыбнулся. Пожалуй, он был влюблен в Вучу, несмотря на разницу в возрасте. Это скоро пройдет, подумал Джеймс. Главное, чтобы парень не натворил глупостей.
Вуча Эстевен – не самый удачный предмет обожания.
– Я приду завтра.
– Хорошо.
Словно в ту же минуту забыв о существовании Джеймса Ривердейла, Вуча быстрым шагом направилась к трем парам, что до сих пор работали саблю против пики. Становилось ясно, откуда в этой школе сухая академичность – она достигалась многократным, многочасовым повторением, въедающимся до мозга костей.
– Муса, ты изменил рисунок боя?
Лишь сейчас Джеймс обратил внимание, что один из учеников с саблей, поименованный дамой Муса, на выпады пикинера отвечает вращением и сближением, явно подсмотренным сами знаете где. Муса исполнял прием вполне достойно. А для первого раза и вовсе замечательно.
Разве что саблю, учитывая ее кривизну в сравнении с рапирой, следовало бы выносить повыше и брать "козырьком".
– Да, маэстро!
– Почему?
– Так лучше, маэстро!
– Хюсен, дай мне пику!
Забрав пику у Хюсена-усача, Вуча встала напротив Мусы. Ученик ухмылялся с радостью младенца, хвастающегося перед родителями разбитой вазой. Дама выглядела бесстрастной, как пустыня в полдень. Джеймс вздрогнул: Вуча Эстевен вибрировала, распространяя вокруг себя флюиды нервозности. Она была опасна, как обнаженный клинок возле горла – и лишь такой дурак, как Муса, мог ухмыляться, не замечая этого.
И лишь такой влюбленный юнец, как подмастерье Фернан – ашик, как говорят на Востоке – мог улыбаться, восхищаясь этим.
– Ан гард!
Пика ударила в грудь Мусы.
В определенной степени Джеймс имел право гордиться. Муса выполнил показанный им прием безукоризненно. Даже саблю вынес исключительно верно, исправив ошибку.
Просто дама оказалась быстрее.
Тяжелая кавалерийская пика, предназначенная для удальцов-кирасиров, в ее руках обрела подвижность атакующей змеи. Едва закончив выпад, Вуча совершила короткий замах – и древко со всей силы подсекло Мусу под коленки. Парень грохнулся навзничь, роняя саблю, ударился спиной и затылком…
Перехватив пику "на обрат", маэстро показала, куда бы она воткнула четырехгранное жало, если бы захотела. И бросила пику усачу, словно оружие ничего не весило.
– Что сделано, то оплачено, – сказала Вуча Эстевен, ни на йоту не повысив голос. – Баш на баш. Ты мне платишь, Муса, я тебя учу. Так устроен мир. Нет доброго, нет злого – есть цель и средства, чтобы ее оплатить. Ты понял меня, Муса Кебир?
У ее ног корчился и стонал человек без сабли.
– Вот и славно, – Вуча кивнула, будто Муса ей ответил. – Можешь продолжать.

– Я приду завтра, – сказал Джеймс Ривердейл, отворачиваясь.
Дама не услышала.
Или сделала вид, что не услышала.

CAPUT VI

в котором на сцене появляется Высокая Наука,
раскрываются секреты личин и мороков,
всплывают дела давно минувших дней,
и все заканчивается, как обычно – хорошей дракой

Утро выдалось замечательное. Легкий бриз приятно овевал лицо, солнце укрылось тюлевой вуалью облаков, не слепя и не обжигая, а лишь лаская лучами мирных баданденцев и гостей города. Видимо, солнце тоже было заинтересовано в притоке туристов.
На море царил штиль. Сквозь толщу воды, прозрачной, как аквамарин из Рагнарского ущелья, виднелось дно, вплоть до мельчайшей песчинки.
– Халва!!!
– Копченая меч-рыба! Язык отсечет, так вкусно…
– Требуха! Сами режем, сами жарим!
– Халва-а-а!!!
"Утрем нос баданденским сыскарям?" – думал Джеймс, гуляя по набережной и наслаждаясь красотами морского пейзажа. По всему выходило, что утрем, и еще как. Вскоре молодой человек бросил якорь в малолюдном в ранний час духане "Галера Рустем-Хана". Дабы охладить снедавшее душу нетерпение, он заказал ледяной пунш с ромом "Претиозо" и блюдо миндаля, жареного в меду – после чего предался размышлениям.
Учеников можно в расчет не брать: не тот уровень. Возможно, рябой – кто-то из подмастерьев. Сколько их у Вучи Эстевен? Двое? Трое? Фернана мы видели, и на роль "охотника" парень не годился. Даже в гриме и парике – или под личиной. Слишком молод, слишком прост. Жаль, сегодняшний визит назначен после заката – мало шансов, что нам встретятся другие помощники дамы со шпагой.
Ничего, увидимся позже. Не станут же они прятаться от Джеймса! А если кто-то станет – из этого мы сделаем вполне определенные выводы.
Хуже, если рябой давно закончил обучение и больше не появляется в зале. Тогда придется пускаться в расспросы. И не факт, что замкнутая маэстро станет откровенничать с новым учеником. Впрочем, не стоит бежать впереди кареты, как любит говаривать дедушка Эрнест.
Всему свое время.
Джеймс сделал глоток пунша. Рассеянно окинул взглядом помещение духана – и встретился глазами с давешним волшебником, который заселялся к Ахмету пять дней назад.
Маг галантно приподнял шляпу, шагнув ближе.
– Доброе утро, сударь. Мы, кажется, живем с вами в одном пансионате?
– Совершенно верно.
– Позвольте представиться: Фортунат Цвях…
– …лучший венатор Реттии. В Бадандене по приглашению, с неофициальным визитом! – Джеймс не смог сдержать довольную улыбку. – Мы с вами земляки, мастер Фортунат.
Он встал и поклонился:
– Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо.
– Рад знакомству, виконт. Клянусь Вечным Странником, ваша осведомленность поражает!
Удивление мага польстило молодому человеку. Не так-то просто удивить опытного охотника на демонов!
– У вас свободно? Мы с женой не помешаем?
– Ни в коей мере! Располагайтесь, прошу вас.
Широким жестом Джеймс указал на цветастую тахту напротив себя, словно являлся владельцем духана. Рыжеволосую жену мага он заметил только сейчас. Она с интересом рассматривала интерьер "Галеры": раковины на полках, корабельные снасти, кружки из олова, бутыли с экзотическими напитками, настоящее штурвальное колесо с рукоятками, отполированными множеством ладоней…
– Моя супруга Мэлис.
– Польщен. Джеймс Ривердейл…
Молодой человек обратил внимание, что зеленый шелк платья Мэлис прекрасно гармонирует с цветом ее глаз, и не преминул сделать даме комплимент по этому поводу. Духанщик, кланяясь, принял заказ: имбирное пиво и острый сыр для венатора, мандариновый сок со льдом и капелькой мараксинового ликера для венаторши – и бесшумно дематериализовался, через пару минут возникнув вновь, с заказом на круглом латунном подносе.
– Вы давно здесь, виконт?
– Две недели.
– В таком случае, не порекомендуете ли приличный клуб для семейных людей? Нам посоветовали салон Бербери-ханум…
Джеймс зарделся.
– О, это никак не для семейных людей!
– А казенный парадайз? Тот, что в бухте Абу-ль-Фаварис?
– И это вряд ли… – от воспоминаний о парадайзе у Джеймса заболела голова и возникла слабость в чреслах. – Пожалуй, вам стоит заглянуть в "Визирь Махмуд" на улице Трех Основоположников. Там собираются весьма почтенные люди: маги, аристократы, государственные мужи. Многие приходят с женами. Светские беседы, свежие новости, ученые споры…
– Пожалуй, нам это подходит. Как ты думаешь, дорогой?
– Звучит заманчиво. Спасибо, виконт, мы непременно воспользуемся вашей рекомендацией. Кстати, если не секрет, как вы узнали, что я прибыл по приглашению? И к тому же неофициально?
– От хозяина оружейной лавки, – честно признался Джеймс. – Думаю, вы еще только выезжали из Реттии, а пол-Бадандена уже было в курсе. Здесь трудно удержать тайну под замком. Даже если вы – маг. Восток, знаете ли…
На этих словах в голове молодого человека что-то отчетливо щелкнуло. Словно сработала защелка невидимых ножен, высвобождая из плена сверкающий клинок. Джеймс, напротив тебя сидит выдающийся мэтр чародейства!
Пользуйся моментом!

* * *

– Мастер Фортунат, меня интересует один вопрос из области Высокой Науки. Позволите обратиться к вам, как к специалисту? Сам я, к сожалению, полный профан в магии…
– Разумеется, виконт. Буду рад оказаться полезным.
– Как вы считаете: можно ли наложить на человека устойчивую личину, чтобы она сохранялась, к примеру, во время поединка?
– Можно. Если личину кладет маг высокой квалификации.
– Например, вы?
– Например, я.
– А я бы не смогла, – вмешалась в разговор рыжая Мэлис.
– Отчего же, мистрис Цвях?
Вопрос вышел глупым и бестактным. Джеймс мысленно обругал себя за черствость. Цинизм цинизмом, а с дамами надо быть вежливее.
– Я всего лишь ведьма, – скромно потупила глаза рыжая.
– Пока что ведьма, – уточнил венатор. – Осенью у Мэлис защита магистерского диссертата.
"Поздновато вы, милочка, диссертат защищать собралась, – подумал Джеймс. – Впрочем, это не мое дело."
– Крепче всего личина держится, – вернулся Цвях к предложенной теме, – если маг кладет ее сам на себя.
– Или находится рядом с тем, на кого она наложена, – не осталась в стороне рыжая "пока что ведьма".
– По возможности, в радиусе прямой видимости.
Семейный дуэт красовался друг перед другом, норовя блеснуть знаниями, уточнить и дополнить. Любовь, однако! Что ж, нам, циникам и прагматикам, это на руку. Чем больше удастся узнать – тем лучше.
– Еще можно воспользоваться выморочным артефактом!
– Но чтобы удержать морок, как вы изволили заметить, во время смертельно опасного поединка, это должен быть очень сильный артефакт.
– Вряд ли кто-то станет разбрасываться маной…
– Скажите, а бывает так, чтобы один человек видел морок, а другой – истинное лицо? Причем зрители не владеют даже азами Высокой Науки.
– О, интересный вопрос! – беседа все больше занимала венатора.
Он отхлебнул пива и довольно потер руки.
– Если личина наложена с небрежением…
– Или артефакт скверно настроен…
– Или артефактор слабоват…
– Опять же, при быстром движении…
– …или нервическом возбуждении…
– Такое вполне возможно! – хором подвели итог супруги.
– Вдобавок, – венаторша отпила глоточек мандаринового сока, – эффект зависит от того, как смотреть на человека под личиной. Пристально, в упор – или мельком, краем глаза. Еще легче держать покров…
Вот оно, объяснение! Оба раза внимание Джеймса было сосредоточено на рябом. Они сражались! – пусть в первый раз всего лишь отрабатывая прием. Потому он и видел настоящий облик маниака. А Мустафа к посетителю лавки не приглядывался – и видел личину, морок. Значит, Лысый Гений – истинное лицо убийцы!
Что ж, тем легче его будет опознать.
– …если объект и личина – одного пола.
– Да, Мэл, ты абсолютно права. Женская личина на мужчине – и наоборот – держится плохо. В спокойной обстановке это реально. Как ни странно, самый устойчивый вариант – экзотика. Скажем, преобразить миниатюрную девицу в здоровенного китовраса. На эту тему написана масса научных работ. А один случай моей жене даже довелось наблюдать на практике. Но во время поединка… Тут спасует и опытный маг-мистификатор!
Итак, Вуча Эстевен отпадает. Показания свидетелей разнятся, но о женщине не говорил никто. Иначе Мустафа точно упомянул бы об этом! И они с хозяином лавки видели разных людей, но в обоих случаях – мужчин.
– Благодарю вас! Я узнал все, что хотел. Теперь мой спор будет разрешен.
– Позвольте полюбопытствовать, о чем был спор?
– О том, можно ли при помощи магической личины остаться неузнанным во время схватки. Вы дали исчерпывающий ответ!
– Рады, что сумели вам помочь, – улыбнулась Мэлис.
Улыбка ей очень шла, делая в меру симпатичную женщину весьма привлекательной.
– Вы, я вижу, идете по стопам ваших славных предков? Предпочитаете рапиру? – Фортунат Цвях кивнул на оружие Джеймса.
– В паре с дагой.
– Достойный выбор. Чувствуется вкус и независимость характера. Я и сам не чужд благородного искусства фехтования…
Об этом нетрудно было догадаться. Шпага венатора покоилась в черных лаковых ножнах с инкрустациями, достойных скорее церемониальной шпажонки с рукоятью из фарфора – в такой одна радость, что позолота да каменья. Но Джеймс легко распознал, что ножны скрывают шестигранный обоюдоострый клинок работы мастеров Южного Анхуэса.
И никак не облегченный вариант для дуэлей.
Зачем охотнику на демонов нужна шпага, молодой человек не знал. Инферналов на вертел насаживать? Использовать для поиска нечисти, как лозоходцы пользуются веточкой ивы? Представить мага высшей квалификации, который предпочел бы добрый выпад в ущерб чарам и заклинаниям, было трудно.
– …но вы, виконт, прибыли в Баданден явно не за тем, чтобы обсуждать с болтливым чародеем тонкости атак и защит. Знаете, Ахмет рассказал нам о водопаде Ай-Нгара. Дескать, он особенно красив на закате. Не желаете сегодня вечером составить нам компанию?
– Я бы с радостью… Увы, сегодня я иду в фехтовальный зал.
– Вы не устаете меня удивлять, виконт! Я думал, вы приехали в Баданден бездельничать, предаваться двадцати семи порокам и ста сорока четырем удовольствиям, а вы…
Все трое рассмеялись.
– И что, здесь есть приличные фехт-залы?
– Есть, и не один. К примеру, зал маэстро Бернарда…
– Зал покойного  маэстро Бернарда? Странный выбор, однако.
Нет, это сказал не охотник на демонов.

* * *

Джеймс не заметил, когда в духан вошел Дядя Магома, расположившись за соседним столом. Перед сопредседателем Гильдии баши-бузуков исходил паром пузатый чайничек, расписанный лилиями и лотосами. Жмурясь от удовольствия, Дядя Магома наслаждался ароматом зеленого чая в миниатюрной пиале – при этом не забывая держать уши открытыми.
Оказывается, ушами он умел не только шевелить
– О, какие люди! Благодарю за список – он мне весьма пригодился. Присоединяйтесь к нам, прошу! Разрешите представить…
Дядя Магома не заставил себя упрашивать. Джеймс вился вокруг старика, как пчела вокруг розы. Сейчас его интересовало все, хоть как-то связанное с целью поисков. Молодой человек впервые в жизни чувствовал себя гончей, взявшей след. Это возбуждало, толкая к немедленным действиям.
– И чем же вам показался странным мой выбор?
– Вам, юноша, – Джеймс с трудом простил Дяде Магоме "юношу" при свидетелях, – нечему учиться у вдовы Бернарда Эстевена. Есть вещи, которым не научишь. А есть такие, которым учиться не стоит.
– Залом заведует дама? Редкий случай! – приподнял бровь Фортунат Цвях.
– Уникальный. В Бадандене – единственный. Не скажу, чтобы к ней так уж рвались ученики.
– Потому что она – женщина? – возмутилась венаторша.
– И поэтому – тоже.
Дядя Магома опустошил пиалу и налил себе еще чая.
– В городе есть фехтмейстеры и лучше, и хуже. Просто, зная характер Вучи Эстевен, а также предполагая, что и вы, юноша, с перчиком… – старик многозначительно шмыгнул носом. – Вам еще не рассказали историю гибели Бернарда? Нет? Странно, я не думал, что окажусь первым.

Рассказ Дяди Магомы,
где истина бежит в одной упряжке с предположениями,
а ряд «белых пятен» оставляет простор
для воображения поэтов

Фехтмейстер Вук Туммель прибыл в Баданден, имея при себе все необходимые грамоты. Кроме грамот и небольшой, но с любовью собранной коллекции метательных ножей, к которым маэстро питал неизъяснимую слабость, он привез дочь тринадцати лет и телегу с домашним скарбом.
Он приехал навсегда и возвращаться на родину, в Серую Шумадию, не собирался. Отсутствие при маэстро жены и категорическое нежелание рассказывать о причинах столь решительной смены места жительства наводили на некоторые мысли. Но их старались держать под замком. Зачем лезть человеку в душу, когда он тебя об этом не просит?
Твердая рука и хищный, "волчий" глаз фехтмейстера служили залогом молчаливости коллег, соседей и просто досужих болтунов.
Приобретя в рассрочку дом на южной окраине, Вук поселился в нем, и вскоре объявился в Гильдии баши-бузуков. Диплом его оказался в полном порядке, подписан самим Фридрихом Рукобойцей из Риммелина, и Гильдия выдала Туммелю разрешение на открытие зала.
На ежегодных гильдейских празднествах Вук Туммель выступил лишь однажды, через год после приезда. Школу показал крепкую, можно сказать, академическую – но без блеска и изящества, ценимых зрителями; а потому бурных оваций не сорвал. Ученики у Вука задерживались такие же: те, кто готов был работать до седьмого пота, а не гнался за призами и восторгами публики.
Остальные уходили.
Наиболее упорным оказался некий Бернард Эстевен, местный уроженец. По прошествии четырех лет Вук сделал его своим подмастерьем, доверив вести занятия с новичками. Парень приглянулся не только хмурому маэстро: Вуча, дочь Туммеля, тоже положила глаз на старательного, серьезного и по-мужски красивого юношу.
Бернард отвечал ей взаимностью.
К слову сказать, Вуча с детства училась владеть клинком, и строгий отец не делал дочери никаких поблажек. Уже в юные годы девица добилась определенных успехов, хотя звезд с неба не хватала.
Через пять лет после прибытия Туммелей в Баданден молодые люди сыграли скромную свадьбу. Еще через два года Бернард получил от учителя диплом фехтмейстера, заверенный в Гильдии. Однако денег на отдельный дом и зал новая семья пока не скопила – оба продолжали жить под крышей Вука, помогая маэстро.
За год до смерти Туммель, быстро состарившийся от тяжелой болезни, упавшей на него, как ястреб падает на зазевавшегося петуха, подписал еще один диплом – на имя дочери. В Гильдии сочли это причудой умирающего, и спорить не стали. Тем более, что зал маэстро оформил на зятя.
Похоронив отца, супруги вскоре обнаружили, что клиенты не слишком стремятся к ним. Чета Эстевенов судорожно пыталась поднять престиж зала. Детей у них не было, и все время они посвящали общему делу. Увы, старания пропадали втуне: гонораров едва хватало, чтобы влачить жалкое существование.
Скоро меж супругов начались раздоры. По рассказам немногих оставшихся учеников, ссоры вспыхивали буквально на пустом месте, которое, как известно, свято не бывает.
Однажды поздно ночью в зал маэстро Бернарда был срочно вызван лекарь. Престарелый хабиб, живший неподалеку, застал маэстро истекающим кровью на руках жены. Сквозная колотая рана в груди не оставляла никакой надежды. Бернард Эстевен умер через десять минут после прихода лекаря, успев прошептать:
– Она не виновата. Несчастный слу…
Всем известно: несчастные случаи подобного рода время от времени происходят при тренировках на боевом оружии – а иного в доме Эстевенов не признавали. Но чтобы проткнуть человека насквозь… Учитывая вспыльчивый характер Вучи, нетрудно было предположить, что за "несчастный случай" имел место на самом деле, когда супруги начали выяснять отношения с клинками в руках.
Следствие приняло во внимание показания хабиба, подтвердившего заявление Бернарда, и обвинения против вдовы маэстро выдвинуты не были. Тем не менее, слава мужеубийцы прочно закрепилась за женщиной. Ее стали звать "черной вдовой". Последние ученики оставили зал, и не прошло и года, как Вуча Эстевен уехала из Бадандена в неизвестном направлении.
Никто не сомневался: она покинула город навсегда.
Однако через три года Вуча вернулась. Привела в порядок дом, пришедший в запустение, и подала прошение в Гильдию баши-бузуков о восстановлении ее лицензии. Прошение рассмотрели и удовлетворили.
Где женщина пропадала это время, осталось тайной. Вуча о своих странствиях не рассказывала, а расспросы на данную тему грубо пресекала в зародыше. Ходили слухи, что она ездила учиться то ли к горным старцам Курурунфы, то ли на остров Гаджамад, а мародер и расхититель гробниц Касым Шамар клялся, будто Вучу видели в пустыне, бродящей по руинам Жженого Покляпца. Но слухи – дело тонкое. Если бы слухов не было, женщине стоило бы самой распускать их, дабы вызвать к себе интерес.
У нее появились ученики.
Не слишком много – но все же, все же… На удивление, они не спешили разбегаться. Заглянув в ее зал – якобы оказать почтение – любопытные баши-бузуки рассказывали, что Вуча Эстевен стала двигаться много быстрее, чем раньше. В ее выпадах и защитах чувствовалась неженская сила. Что же касается фехтовального мастерства, то здесь баши-бузуки особых изменений не заметили…

– …Молодежь наивна, – подытожил Дядя Магома, вставая из-за стола. – Они думают, что Вуча научит их скорости и силе. Юнцы! Им невдомек, что есть дар, который нельзя передать. И есть цена, которую лучше не платить. Зря вы, юноша, остановили свой выбор на зале Вучи Эстевен. Уж вы-то должны понимать…
– Я понимаю, – кивнул Джеймс. – Но у меня есть другие причины.
– Надеюсь, вы знаете, что делаете. К сожалению, мне пора. Приятно было познакомиться…
Джеймс задумчиво глядел вслед Дяде Магоме, пока тот неторопливо шел к выходу из духана. Ему казалось, старик хотел сказать что-то еще, но передумал.
– Позвольте вашу руку, – вдруг сказала венаторша.
Джеймс повиновался.
Она держала его руку в своей, даже не пытаясь изучать линии жизни и судьбоносные бугры. Просто держала. И думала о чем-то своем.
– Берегите себя. Мне кажется, сегодня не ваш день.
– Это пророчество? – спросил молодой человек.
– Нет. Это так… Блажь.
– А почему я ничего не чувствую? – возмутился Фортунат Цвях, картинно подбоченясь.
Мэлис с грустью улыбнулась:
– Я тоже ничего не чувствую. Я предчувствую. Дорогой, кто из нас ведьма?
– Ты, – послушно согласился венатор.
– Вот видишь. Я всегда говорила тебе, что во многом знании – много печали. Не волнуйся, после защиты диссертата я стану магистром и забуду эти смешные бабкины приемы…
Когда, любуясь закатом, Джеймс шел подписывать контракт с маэстро Вучей, он уже не помнил о словах рыжей ведьмы.

* * *

Ворота ему открыл подмастерье Фернан.
– Добрый вечер, сударь! Маэстро велела проводить вас в кабинет.
Поднявшись на второй этаж, Джеймс вскоре оказался в кабинете, наличие какового не мог и предположить в доме Вучи Эстевен. Словно в броне рыцарских доспехов поселился котенок. Масса вещей заполняла кабинет, и любая безделица украсила бы приют ученого, мансарду артиста или будуар кокотки – но не кабинет дамы со шпагой.
Резной стол, чьи ножки краснодеревщик изобразил в виде смешных, перевернутых вверх тормашками кариатид. Клавикорд, инкрустированный слоновой костью. Сверху клавикорд был заставлен фигурками и статуэтками, вазочками и подсвечниками. Это, вне сомнений, делало звук инструмента, и без того тихий от природы, совсем неслышным – но здесь на клавикорде не играли, используя в качестве оригинальной тумбочки.
Кованая этажерка в виде розария.
Ковры с яркими орнаментами.
Джеймс, скажем честно, даже оробел.
– Маэстро сейчас придет. Обождите, пожалуйста.
Молодой человек остался в кабинете один. В небрежно зашторенное окно, выходящее на пустырь, смотрел ранний месяц. Горели свечи в стенных канделябрах. Руинами города, разрушенного злобным маридом, громоздилась мебель. Обилие вещей в довольно тесном помещении не то чтобы подавляло, но наводило легкую оторопь.
Одинокая женщина, думал Джеймс. Еще нестарая. Вдова. С утра до ночи – шпага, пика, кинжал. С ночи до утра – холодная постель. А страсти, надо полагать, кипят. Я сам видел, как они кипят, эти страсти. Муса, небось, до сих пор бока потирает. Мне говорили, без ложной скромности, что я хорош собой. Что, если контракт – лишь повод пригласить меня в поздний час?
Не с Фернаном же ей утешаться?
Или иначе: не с одним же Фернаном?!
Он еще не знал, даст согласие или откажет, если маэстро Вуча предложит ему своеобразную форму оплаты уроков фехтования. В постели будет проще разузнать о рябом наглеце… как говорит маэстро, что сделано, то оплачено…
"Мы, циники…"
Джеймс протянул руку и взял с клавикорда статуэтку из бронзы, высотой примерно в локоть. Мысли еще витали в области интимных отношений, а пальцы безошибочно сомкнулись вокруг цели, которую молодой человек преследовал вот уже несколько дней.
"Мы…"
Он держал в руках Лысого Гения.
Рябое лицо. Хвост волос переброшен через плечо. Залысины на висках. Глубоко утопленные глазки. Орлиный нос. Нервные ноздри. Рот брюзги, щеки любителя пива и жирных закусок. Лицо знакомое, а тело иное – с вислым брюшком, узкими плечами и, главное, с короткими ручками-ножками.
Телом Лысый Гений напоминал евнуха.
Бронза, из которой он был сделан, на ощупь оказалась холодной, как лед, и неприятно шершавой. Легкий запах мускуса защекотал ноздри. Джеймсу показалось, что он держит ядовитую, смертельно опасную жабу зух-зух, чьи выделения заражают смельчака "змеиной чесоткой". 
"Надо тайно забрать статуэтку и показать Азиз-бею!"
Идея, едва мелькнув, вступила в единоборство с дворянской честью:
"Это значит: выкрасть? Донести?! Стыдитесь, виконт! Сперва надо выяснить, куда ведут нити, откуда у Вучи Эстевен эта фигурка, кто послужил оригиналом для скульптора…"
– А я говорила тебе, Фернан: он непременно обратит внимание…
В дверях стояла Вуча Эстевен, бесстрастная, как пустыня днем, бледная, как пустыня ночью, и воздух вокруг маэстро закручивался смерчем джинна, восстающего из песка. За ее спиной маячил подмастерье Фернан, кивая в ответ каждому слову дамы.
– Он не просто так пришел, Фернан. Он по твою душу пришел. Что сделано, то оплачено. Не добил ты, добьет он. Баш на баш. Иначе не бывает.
– Иначе не бывает, – сказал незнакомый Джеймсу человек, откидывая ковер и выходя из стенной ниши. Судя по тому, что незнакомец чувствовал себя в кабинете как дома, он был вторым подмастерьем или кем-то из доверенных лиц Вучи.
Вся троица вооружилась бадеками – кинжалами с череном, расположенным под углом к рыбовидному, хитро изогнутому клинку. Самое оно для резни в тесном помещении, подумал Джеймс. Он достал из-за пояса дагу, но рапиру обнажать и не подумал. Размахивать длинномерной рапирой в кабинете? – смерти подобно.
Сейчас для тебя все подобно смерти, поправил кто-то.
Возможно, Лысый Гений.
Взвесив статуэтку на руке, Джеймс отставил ее прочь, хотя очень хотелось сохранить вещественное доказательство. Вместо Гения он взял марронскую танцовщицу. Тоже бронзовая, танцовщица была чуточку длиннее рябого, и вся вытянулась вверх, привстав на цыпочки и сложив руки над головой.
Лодыжки танцовщицы чудесно легли в ладонь.
К счастью, марроны любят упитанных девиц – из плясуньи вышла замечательная дубинка.
– Еще не прошло недели, – заметил второй, незнакомый подмастерье. – Фернан, мы его подрежем, скрутим – и ты закончишь начатое. Вот, я прихватил твою шпагу. Чего добру зря пропадать? Куда тебе назначено?
– В бок, – ответил Фернан.
Они говорили так, словно Джеймс уже лежал на полу.
Желтый месяц сунулся между штор. Синяя ночь спустилась на кабинет, гася свечи. Руинами возвышалась мебель, вспоминая лучшие времена. Еле слышно пел клавикорд, играя сонату пустыни. Стены превратились в барханы, и у барханов были человеческие профили.
Шуршал песок, оживляя мертвые черты.
Звенел, вибрируя, Лысый Гений.
Лица – одно женское и два мужских – начали искажаться. Волосы на висках отступили назад, открывая блестящие залысины. Сзади волосы образовали длинные хвосты. Хвосты шевелились невпопад, лоснясь в свете месяца – густом, липком, как взбитый желток. Рябины испятнали щеки. Больше всего изменения коснулись юного Фернана, в котором Джеймс лишь сейчас, окончательно и бесповоротно, узнал цель своих поисков – наглеца с улицы Малых Чеканщиков.
У Вучи Эстевен и второго подмастерья дело не зашло так далеко – сквозь проказу Лысого Гения смутно виднелись прежние лица, то выходя на первый план, то вновь отступая в глубину.
Это было еще страшнее.
Самое страшное – то, что никак и ничем не объясняется.
Я – глупец, понял Джеймс. Я – безнадежный глупец, возомнивший себя спасителем Бадандена. Что сделано, то оплачено. Сейчас меня убьют, закопают под тутовником, а потом скажут, что со вчерашнего дня больше не видели. Приезжий забияка после неудачной дуэли бродил по фехтовальным залам, зашел в зал покойного маэстро Бернарда, сунулся учить чужих учеников (Муса подтвердит!) – и, с треском провалившись в качестве наставника, убрел восвояси.
Да, ваша честь.
И больше никогда здесь не появлялся.
Все дни, начиная с дурацкого конфликта в лавке Мустафы и заканчивая сегодняшним визитом на ночь глядя, встали перед ним, как строй воинов. И воины эти тыкали в Джеймса Ривердейла не копьями, но пальцами:
"Глупец!"
Презрение к себе плавилось в горне души, мало-помалу превращаясь в обоюдоострый клинок. Так, должно быть, взрослеют. Бросают примерять чужие маски, воображая себя то идеалистом, то циником, то героем – и начинают делать дело, которое знаешь.
Что знал и умел Джеймс Ривердейл?
Джеймс Ривердейл умел драться.
Но если раньше, подобно ребенку, не ведающему о последствиях своих шалостей, он играл в войну, выигрывая и проигрывая, то сейчас он впервые увидел жизнь и смерть, как они есть.
Рябое лицо смерти.
И жизнь, танцующую с поднятыми к небу руками.
Держа дагу в левой, для правой он выбрал танцовщицу.

CAPUT VII

в котором рассказываются удивительные истории
о битвах и сражениях,
путешествиях и приключениях, чудесах и диковинах,
а расстояние от первых до вторых —
несколько часов бега верблюдицы

Кабинет наполнился лязгом, звоном, вскриками и рычанием, не свойственным для человеческого горла. Это рычал Джеймс. В тесноте, равнодушной и смертоносной, как топор палача, не осталось места рипостам и парадам, ремизам и уколам с оппозицией; "четверо пьяных идут сквозь лес", "дракон в небе", "разрушение крепости" и "рыбак Гаджа поймал карпа" – исчезло все, что наполняло жизнь Джеймса Ривердейла, пока эта жизнь не свернула в синюю ночь под желтым месяцем.
Изменившись – и не обязательно к лучшему.
Однажды ты перестаешь отличать изученное вчера от изученного год назад, забываешь правила, не разбираешься в тонкостях, путаешь мягкое с кислым – и больше не интересуешься, глупо или умно ты выглядишь со стороны, и что скажут зрители.
Все исчезает с поверхности, уходя на глубину.
Во время шторма на глубине тихо.
Кристобальд Скуна, основатель храма Шестирукого Кри, очень любил театр. Однажды, в редкую минуту откровенности, он сказал Джеймсу, что глубже всех в сущность боя проник Томас Биннори, бард и драматург, когда писал трагедию "Заря". "Почему?" – удивился Джеймс. Будучи в восторге от "Зари", он тем не менее не заметил там каких-то боевых тонкостей.
"Ты читал ремарки?" – спросил Шестирукий Кри.
"Читал. Ничего особенного. "Дерутся. Один падает." И все."
"Вот-вот, – усмехнулся гипнот-конверрер. – Дерутся. Один падает. Я же говорю: этот бард понимает лучше всех…"
В кабинете на втором этаже дома Вучи Эстевен дрались. Некоторое время. Потом все вернулось к исходной позиции: Джеймс – у клавикорда, маэстро и Фернан – у дверей, блокируя выход, второй подмастерье – у стенной ниши.
Никто не упал.
Но и стояли, надо признаться, с трудом.
Лысый Гений с удивлением смотрел на упрямую жертву четырьмя парами глаз: три – влажные и блестящие, словно вишни, одна – тусклая, из шершавой бронзы. Песня клавикорда сделалась громче, ритмичней, побуждая к немедленному завершению. Желтый свет месяца смешался с синей ночью, пятная людей трупной зеленью. В раздражении шуршал песок. А Джеймс понимал, что тяжело ранен и долго не выдержит.
Человек в Джеймсе – понимал.
Но сейчас Джеймс Ривердейл был не вполне человеком.
Кристобальд Скуна, знатный театрал, говорил: "Зверь есть в каждом из нас. Просто в китоврасе или леониде это сразу заметно." Посвятив жизнь изучению агрессивных навыков хомобестий, фиксируя инстант-образ сражающегося минотавра или сатира, со всем спектром характерных приемов и ухваток, маг позже накладывал этот образ на психику человека-добровольца, совмещая несовместимое.
Слухи, будто бы у добровольцев начинались от этого телесные изменения – ложь. Рогов, копыт или клыков ни у кого не вырастало. Но наличие рогов – не главное. Большие рыбы плавают на глубине, где тихо. 
Тремя боевыми ипостасями Джеймса, выпускника храма Шестирукого Кри, были гнолль, стоким и гарпия. Гнолль-псоглавец первым сорвался с цепи. Рыча и брызжа слюной, он ничегошеньки не понимал.
Но жить хотел так, как людям и не снилось.
Со второго раза Джеймсу удалось прорваться к окну. Проломив раму телом, он вывалился наружу, чудом избежав удара в спину. Падение длилось вечность. Впору было поверить, что у молодого человека и впрямь прорезались крылья – или что-то случилось со временем, что безусловно куда обыденней, нежели крылатые виконты.
Он падал, и рычание превращалось в пронзительный визг.
Собаки так не визжат.
Так визжат гарпии, пикируя на добычу.
Внизу, на пустыре, привязана к крюку, торчащему из стены, ждала верблюдица. Беговая верблюдица, совсем молодая – на ней, вероятно, приехал второй подмастерье. Почему верблюдицу оставили здесь, а не завели во двор, оставалось загадкой. Когда ей на горб упала визжащая бестия, верблюдица не на шутку испугалась, оборвала повод и понесла.
В синюю ночь.
Под желтым месяцем.
Человек, тем более раненый, истекающий кровью, свалился бы со спины животного в первую же секунду. Но гарпия в Джеймсе Ривердейле хотела жить не меньше гнолля. Вцепившись в верблюдицу так, словно страшные когти гарпии на самом деле выросли у него взамен обычных ногтей, закостенев в мертвой хватке, хрипя и захлебываясь гортанным клекотом, Джеймс несся прочь, оставляя Баданден за спиной.
Он лишился чувств, но это ничего не значило.
Гарпия очень хотела жить.

* * *

Пламя свечей бьется в истерике. 
Оно рвется прочь из кабинета, по которому, словно взбесившись, мечутся четверо людей. Их тени пляшут на стенах; одна из них кажется не вполне человеческой. Впрочем, в подобной круговерти легко ошибиться, приняв иллюзию за истину. Пламя хочет оборвать привязь фитиля, взлететь огненным мотыльком и сгинуть в синей ночи. Яростный рык гнолля, лязг стали, хриплые выдохи. Брызжет кровь – раз, другой, третий. Бойцы движутся быстро, нечеловечески быстро – глаз не успевает уследить за ними, клинки размазываются мерцающими полукружьями, безумный танец длится… 
Миг неподвижности. 
Огонь свечей – в глазах бойцов. Тяжело дыша, они сжигают друг друга взглядами. Человек-гнолль знает: танец не бывает вечным! – в следующий миг он меняется, взлетает, пронизывая собой сумрак кабинета, кишащий смертью. Отчаянный треск оконной рамы, победный звон стекла… 
Полет. 
Полет сквозь безвидную мглу – долгий, тягучий. 
Это сон. 
Это конец. 

Он открыл глаза.
"Скорее, надо бежать! Где-то рядом – верблюдица…"
Подняться не получилось – ни с первого раза, ни со второго. Ноги отказывали – так кредитор отказывает несостоятельному, растратившемуся в пух и прах должнику. Тело пронзали молнии боли, короткие и ветвящиеся. Шипя и бранясь, он снова повалился на песок.
"Скорее! Они уже опомнились!.. сейчас будут здесь…"
С третьего раза ему чудом удалось встать. Непослушные пальцы вцепились в полуобвалившуюся стену. В стену. В разрушенную стену…
Медленно, словно боясь лишиться чувств от резкого движения, он огляделся по сторонам. Ночь. Огромный месяц сияет ядовитой желтизной – золотой серп в фиолетовом брюхе неба. В неестественно ярком свете меркнет и тускнеет россыпь колючих крупинок – звезд.
Да ты поэт, насмешливо свистнул ветер в руинах.
Остатки строений наполовину занесены песком. Чудом сохранилась горбатая арка. Дальше – упавшие колонны, выщербленные ступени ведут в прошлое. Древняя кладка: камень иссушен временем и ветром, крошится под руками.
Песок под лучами месяца искрился, отливая синевой. Ночной воздух дрожал, тек прозрачными струями. Так бывает только в жаркий полдень. Барханы оплывали человеческими профилями, чтобы сложиться в иную маску. Меж развалинами бродили – тени? призраки? – или просто глаза видят то, чего нет?
Так бывает, когда человек умирает.
Кто-то рассказывал.
Кто? Когда?
Неважно. 
Грань между жизнью и смертью. В такие мгновения возможно все. Недаром пейзаж кажется знакомым, хотя он точно знает, что никогда не бывал в этом месте. Словно вернулся домой. На родину, которой прежде не видел, но, тем не менее, узнал с первого взгляда.
На Джеймса снизошел покой. Он сделал все, что мог. Вырвался из западни, ушел – и теперь умрет здесь.
Дома.
Надо лечь и уснуть. Чтобы больше не проснуться. Это очень просто. Не надо ничего делать, доказывать, спешить, сражаться, убегать или догонять, идти по следу…
Лечь и уснуть.
Но что-то еще оставалось в нем. Воля к жизни, которую не смогли до конца поглотить призрачные тени, древние руины, ядовито-острый серп в небе и синие искры песка под ногами. С трудом оторвавшись от стены, оставив на камне бурые пятна, Джеймс, шатаясь, побрел наугад, вглубь мертвого города. Казалось, развалины возникают из ниоткуда и исчезают в никуда, растворяясь в ночи. Земля качалась под ногами, будто палуба утлого суденышка, руины сменялись низкими барханами, чьи профили были когда человеческие, а когда и не вполне.
Ветер шуршал песчаной поземкой.
Приляг, отдохни…
Он шел, пока не упал. С облегчением смертника, поднявшегося на эшафот, привалился к шершавой стене, хранившей остатки дневного тепла. Веки отяжелели, глаза слипались, тело налилось свинцом. Боль в многочисленных ранах притупилась, сделавшись умиротворяющей.
Ты еще жив, говорила боль.
Это ненадолго, говорила боль.
Уже в плену забытья почудилось: рядом кто-то есть. Кто-то или что-то, чему нет названия. Одинокое, неприкаянное существо. Оно умирает, подумал Джеймс. Нет, это я умираю, мне тоскливо уходить во тьму одному, вот я и сочиняю себе бестелесного спутника. Товарища по несчастью. Гибнущего бок-о-бок от голода, безразличия или давних увечий. Бред? Ну и пусть. Умирать рядом с кем-то, пусть трижды призраком или галлюцинацией, не так скверно.
Эй, спутник, пойдем вместе?
Не хочешь?
А чего ты хочешь?
Джеймс с трудом открыл глаза. Вгляделся в мерцание синей ночи. Рядом никого не было – как и следовало ожидать. "Ему нужен я. Пускай на самом деле никого нет, пусть это галлюцинации умирающего – я ему нужен. Так в злые холода жмутся к незнакомцу, к лошади, к корове, лишь бы не замерзнуть…"
По телу пробежал легкий озноб, напоминая, что тело еще живет. На краткий миг к Джеймсу вернулась осторожность. Он слышал о веспертилах , бестелесных вампирах, которые питаются не кровью, а жизненными силами жертвы, за ночь превращая человека в мумию. Но веспертил не может получить доступ к жертве без ее согласия. Подобно измученному путнику, стучащемуся в дверь в поисках ночлега, веспертил умоляет человека пустить его к себе, пожалеть, согреть своим теплом…
Если глупец проникается чувством сострадания и разрешает веспертилу "войти" – он погиб.
Запекшиеся губы Джеймса Ривердейла исказила улыбка. Осторожность с позором отступила, поджав хвост. Чего можно опасаться на пороге смерти? Он умрет в этих развалинах: хоть с веспертилом, хоть без. Что сделано, то оплачено. Сейчас он платит за гордыню и безрассудство.
Он заслужил.
Пустив иллюзорное создание согреться, он хотя бы не будет одинок в последние минуты жизни. Его смерть спасет чью-то жизнь, даст возможность продлить существование безымянной тайне, остывающей в руинах. Пусть адепты Высокой Науки и утверждают, что у подобных существ нет жизни – какое это имеет значение? Никогда не поздно учиться милосердию.
Никогда не поздно дарить милосердие просто так, ничего не ожидая взамен.
Иди ко мне, подумал Джеймс.
Иди ко мне.
Ничто не изменилось, ничего не произошло. Изменится ли окружающий мир от мыслей умирающего? – конечно, нет. Разве что ты сам наконец убедишься: рядом – никого.
Ты один.
Вдоль позвоночника пробежала стая ледяных мурашек. "Это все? – улыбнулся Джеймс. – Эй, захребетник, это все? Знаешь, уходить совсем не страшно…"
И провалился в небытие.

* * *

…Дрожь сотрясала Мироздание: от чертогов Нижней Мамы, где, радуясь, плясали демоны, до Вышних Эмпиреев, где в страхе рыдали ангелы. Вздрагивала земная твердь – словно вернулись в мир древние исполины и во главе с могучим Прессикаэлем уверенно двигались к цели, известной только им.
Дрожь сотрясала тело. От пяток, где копошились стаи ледышек, до темени, где копился жар. Морозный озноб пробежался по хребту – и Джеймс, не понимая, что делает, вскочил на ноги, будто его ударили бичом.
Он едва не упал, наступив на полу длинного плаща из овечьей шерсти.
Руины сочились грязно-серой, неприятно мерцающей сукровицей. Она размывала, скрадывала очертания, сплавляя воедино развалины, барханы, мутное небо и зыбкую землю. Я умер, вспомнил Джеймс. Это Межмирье, Область Разделяющей Мглы. Здесь будет решаться, куда отправится моя душа, по какому из шести неисповедимых путей.
К сожалению, душе Джеймса по наследству от бренного тела достались раны, которые ныли и саднили, корка запекшейся крови на руках и отвратительное головокружение. Но в целом покойник чувствовал себя вполне сносно. Неудивительно: ведь он попал туда, где прекращаются земные страдания. "Память тела" мало-помалу растворится в свободном астрале, душа очистится от земной пагубы – и тогда…
Топот.
Топот копыт.
Все ближе…
Вот что пробудило его от мертвого сна! Забыв о ранах, спотыкаясь и увязая в песке, Джеймс поспешил навстречу невидимому во мгле всаднику, прячась за развалинами. Неужели правду говорили суровые моряки-северяне с острова Нордлунг? Он прижался к огромной стелле, испещренной загадочными письменами, похожими на танцующих человечков, и осторожно выглянул наружу.
Несмотря на вечные сумерки, царившие в Межмирье, неохотно, по частям расстающиеся с добычей, он сразу узнал всадника, едва тот приблизился. Угадал, почувствовал, ощутил…
Фернан!
Есть на свете справедливость!
Правы были нордлунги: лучшим воинам, угодившим в засаду, убитым подло, в спину, или в неравном бою Одноглазый Ворон, покровитель северян, дарует право отомстить. На один предрассветный час Область Разделяющей Мглы соединяется с миром живых, и павший герой обретает шанс.
По хребту снизу вверх, словно леопард по дереву, взлетел знакомый озноб: тысячи ледяных иголочек. Плащ, согревавший блудную душу Джеймса, осыпался прахом под ноги, сливаясь с голубовато-серой мутью песка. Ощутив тяжесть за спиной, мститель протянул руку назад над плечом – и, словно ладонь друга, нащупал костяную рукоять меча.
Что сделано, то оплачено.
Сейчас счет будет закрыт.
Всадник был уже близко. Ведя в поводу верблюдицу, явно встреченную им по дороге, он медленно ехал на лошади – оглядываясь по сторонам, высматривая следы на песке, желая найти жертву и добить. Вот он поравнялся с фрагментом стены высотой в рост человека, частично скрытой барханом. На склоне бархана ветер и природа, два вечных скульптора, создали некий профиль: орлиный нос, рябая щека, на скуле – звездообразный шрам…
Мигом позже ноги Джеймса взрыли песок, топча ненавистное лицо.
Нелепая, изломанная, жуткая в своей целеустремленности тень, скрежеща боевым воплем гарпии, взвилась в воздух – и обрушилась на Фернана. Оба слетели с лошади, которая чудом удержалась на ногах, и покатились по обломкам камней. Удар, песчаный вихрь, еще удар, и еще, кулаком, локтем, рукоятью меча, прямо в оскаленный, разбитый в кровь лик Лысого Гения. Нет, рябой не успевал, со всей его хваленой скоростью! – он опоздал, и когда меч, дарованный Одноглазым Вороном, покровителем нордлунгов, стальной струей влился Фернану в живот, Джеймс Ривердейл с внезапностью удара молнии понял главное, единственное, что должно волновать человека в такие минуты.
Живой.
Я – живой.
А враг – нет.

– Пить…
К седлу лошади – к счастью, она никуда не убежала – оказалась приторочена тыква-долбленка с водой. Джеймс принес ее раненому, приподнял тому голову – и только тут спохватился.
– Тебе нельзя! У тебя рана в живот. Тебя к хабибу надо…
– Не надо к хабибу. Ни к чему.
Джеймс понимал, что умирающий прав. Но вдруг найдется опытный медикус-маг, местная ведьма-чудотворица… Странно: сейчас он не испытывал к Фернану ненависти. Ненависть умерла раньше, чем подмастерье дамы со шпагой.
– Дай воды.
– Где мы? До города далеко?
– Это… Жженый Покляпец. Бывший. Часов пять… до Бадандена.
Зубами вытащив пробку, Джеймс приложил горлышко долбленки к губам человека, которого только что убил. Черты Фернана менялись с каждым глотком. Сквозь личину Лысого Гения проступало настоящее лицо парня. А рядом, шурша кублом змей, оплывал струйками песка бархан с тем же рябым ликом.
Напившись, Фернан долго молчал. Его лицо кривилось от боли, но он не отрывал взгляда от Джеймса. Словно силился что-то высмотреть, узнать и умереть спокойно.
– Добей, – прохрипел он наконец.
– Нет.
– Хочешь, чтоб я помучался?
– Нет. Я не палач. Извини.
И не удержался – спросил:
– Зачем? Зачем вы это делаете?
– Зачем?.. – сухо вздохнул песок.

Рассказ Фернана Бошени,
правдивый, как большинство рассказов умирающих;
но почему близость к смерти – это близость к правде,
не ответит самый искушенный философ

"Таланту есть предел, лишь гений беспределен," – писал аль-Самеди. Фернан Бошени не читал этих строк, и даже не слышал их от уличных певцов, но в случае чего согласился бы с автором. Он четко знал пределы своего невеликого таланта.
И мучился, заключен в них, словно узник зиндана.
Его отец, Диего Бошени, обнищавший дворянин из Эль-Манчи, позднее – наемник всех господ, кто платил за чужие шпаги, еще позднее – хмурый и замкнутый калека-вдовец, живущий на мизерный пенсион, который был положен Салимом ибн-Салимом XXVII, отцом нынешнего тирана, всем, сражавшимся под знаменами тирании, говорил:
– Люди, сынок, по-разному одолевают трудности. Петухи кидаются на заботу не глядя, громко кукарекая и хлопая крыльями. Безудержным натиском они или втаптывают заботу в грязь, или остаются без головы. Волы пашут заботу, как поле: участок за участком, размеренно и трудолюбиво, забывая есть и пить. В конце сотого поля они подыхают от усталости в канаве. Дракон мудрей петуха и ленивей вола – он обязательно найдет кратчайший и самый неожиданный путь к победе. Мы с тобой волы, сынок, и с этим ничего не поделать…
Отец цитировал кого-то из старых боевых товарищей, кто бросил войну, ушел в горы и принял обет в храме Добряка Сусуна. Имени этого человека Фернан не знал. Как правило, он старался удрать прежде, чем отец дойдет до финала:
– А обезьяна ворует плоды побед дракона, прячась у него за спиной.
Первые уроки владения оружием юноша получил от родителя. Отец полагал, что сын тоже подастся в наемники – всю жизнь сражаясь за деньги, он не видел для отпрыска иного пути. Но Фернан не желал окончить дни в полуразрушенной хибаре, каждый день считая, хватит ли грошей пенсиона до конца месяца.
В маршальский жезл, лежащий в ранце солдата, он не верил.
В замок с белокурой красавицей, что станет наградой герою – тоже.
Фернан хотел быть фехтмейстером. Здесь не крылось ни грана честолюбия, или какой-то особой страсти к изысканному звону клинков. Маэстро с собственным залом и толикой учеников, которые обеспечивают тебе безбедное существование – вот предел мечтаний. Непыльная, спокойная работенка. Не надо лезть вон из кожи, пробиваясь в лучшие. Достаточно выгрызть у судьбы диплом, заверенный Гильдией баши-бузуков – и ты на коне до конца своих дней.
Опытные маэстро могли бы поспорить с юношей, разрушив его представления о сладкой жизни фехтмейстеров, но Фернан не интересовался их мнением на сей счет.
Ему хватало своего мнения.
Оставшись сиротой, он несколько лет подряд нанимался к фехтмейстерам родного города – уборщиком, слугой, кем угодно – беря оплату натурой, то есть уроками. Трудолюбивый и старательный юноша многим приходился по душе. Он пахал избранное поле участок за участком, приобретая строгую академичность движений; художники, иллюстрировавшие книги по теории и практике фехтования, любили приглашать Фернана в качестве модели.
Покойный отец был прав: Фернан родился волом.
Скромный талант в тесных рамках.
Время шло, а ни один из маэстро не предлагал Фернану даже шаткого статуса помощника. Должно быть, маэстро хорошо знали, что шедевр – это выпускная работа подмастерья, сдающего экзамен цеху на звание мастера. В Фернане Бошени грядущий шедевр не прозревался даже самыми зоркими учителями.
Учиться – сколько угодно.
Учить – вряд ли.
Ряд выступлений на турнирных помостах – когда с успехом, когда не очень – закончился крахом. Фернан дошел до предела возможностей, а ожидаемых рекомендаций от Совета Гильдии баши-бузуков не воспоследовало.
Когда Вуча Эстевен, вернувшись из загадочных странствий, возобновила преподавание – Фернан вцепился в этот шанс, как тонущий матрос – в пустой бочонок. Буквально через год дама со шпагой назначила его вторым подмастерьем. Ей пришелся по нраву преданный и работящий юноша; как уверждают злые языки, Фернан нравился ей больше, чем ученики должны нравиться своим маэстро, и индивидуальные занятия порой затягивались до рассвета.
Природная ограниченность подмастерья – академичность без блеска – тоже вызвала у дамы со шпагой живейший интерес. Тогда еще никто не догадывался – почему.
Еще год – и Вуча посвятила его в тайну Лысого Гения.
Маэстро не сказала, каким образом ей открылась необычная сущность статуэтки. Заметила лишь, что нашла Лысого Гения в пустыне, в руинах Жженого Покляпца, где скиталась, подумывая о самоубийстве. И долго колебалась, прежде чем опробовать страшный рецепт на практике. Сомнения развеял некий кочевник – он увидел в песках одинокую женщину и решил снизойти до Вучи с высот своего верблюда.
Ожидая райского блаженства, кочевник в конце концов достиг цели – если, конечно, гнусные насильники попадают в рай. Опасно ранив его кинжалом, "черная вдова" поддерживала в неудачнике жизнь ровно сутки, после чего добила – тем же кинжалом, в то же место.
И убедилась, что Лысый Гений не лжет.
Что сделано, то оплачено.
Выслушав рассказ Вучи до конца, Фернан долго не мог принять его на веру. Все это напоминало историю о чудесах и диковинах, какую хорошо слушать от сказителя на бульваре Джудж-ан-Маджудж, хрустя фисташками. Да, "черная вдова" была быстра в защитах и стремительна в атаках. Да, это ее достоинство, что называется, "шло волнами", идя то на подъем, то на спад. Вуча объясняла это вниманием Лысого Гения – оно усиливалось сразу после очередной "оплаты" и остывало со временем. Но мало ли на свете людей, кто быстрее Фернана Бошени? Милость Вечного Странника непредсказуема, и он раздает дары не равной мерой.
А подъемы и спады – у всех бывают дни удач и разочарований.
Так устроен мир.
Не помогло даже свидетельство первого подмастерья, Абдуллы Шерфеддина – Абдуллу посвятили в тайну раньше Фернана, и он успел не раз проверить действие рецепта на себе.
Фернан дал клятву молчать и обещал подумать.
Покойный отец не ошибся насчет вола. Поле запахивалось без спешки, без озарений и поступков, совершаемых очертя голову, но участок за участок, шаг за шагом… Дело решил случай. Заезжий сорви-голова, будучи пьян, толкнул Фернана на улице и затеял ссору. Фернан, не выдержав, дал забияке оплеуху, тот попытался нырнуть под бьющущю руку, но опоздал – и ладонь хлопнула его не по щеке, а в висок.
Друзья растащили драчунов, но сорви-голова настаивал на дуэли. Завтра, на этом самом месте! Драться он предложил без ограничений – но и без оружия, раз уж "бычок", как он назвал Фернана, первым прибег к рукоприкладству. На дуэль забияка явился еще пьянее, чем вчера, долго куражился, попытался неуклюжим нырком – видимо, любимый прием! – уйти противнику в ноги и сбить на землю…
Фернан поймал его за волосы и основанием ладони ударил в висок.
Он не знал, отчего ударил так точно и так сильно. Сработал навык? Вспомнились наставления отца, который завещал не пренебрегать никаким соперником, если хочешь жить? Лысый Гений толкнул под руку? Так или иначе, но свидетели подтвердили: Фернан действовал в рамках правил.
Фернана Бошени оправдали.
Очень быстрого с этой минуты Фернана Бошени.
Очень сильного Фернана Бошени.
Очень несчастного Фернана Бошени, когда через некоторое время новообретенные качества начали его покидать, оставляя дикое похмелье и сосущую пустоту, требующую, чтоб ее наполнили вновь.
Ты глупец, смеялся Абдулла. Сопляк и рохля. Сидеть у ручья, полного сладкой воды, и умирать от жажды? Смотри, как это делается. Достаточно затесаться в толпу и оцарапать спину метельщика Хакима кончиком ножа – а потом, в течение недели, в той же толпе, воткнуть нож Хакиму в почки и, не задерживаясь, пройти мимо.
Одним метельщиком на земле стало меньше.
Велика ли потеря?
Особенно учитывая покровительство Лысого Гения: портрет у мушерифата ни в малейшей степени не был похож на даму со шпагой, Абдуллу Шерфеддина или Фернана Бошени. А статуэтка… Ну кто, разыскивая маниака, начнет проверять физиономии статуэток, имеющихся у жителей славного города Бадандена?
Метод Абдуллы пришелся не по сердцу Фернану. "Дважды убивать" метельщиков и разносчиков халвы, а позднее, отказавшись от покушений на баданденцев – подстерегать несчастных бедняков, приехавших на заработки? В спину? Нет, это скверно… Томимый жаждой, поселившейся в его сердце, юноша стал выбирать жертвы, способные дать достойный отпор. Для второго, смертельного раза он провоцировал схватку – честную, один на один, и тем успокаивал мятущуюся совесть.
С каждым новым случаем совесть становилась покладистей.
Джеймс Ривердейл был у Фернана Бошени пятым.

– Ты похоронишь меня?
– Нет, – ответил Джеймс.
Пожалуй, вчерашний Джеймс дал бы клятву соорудить для погибшего врага склеп из здешних обломков, и потратил бы на это все оставшееся здоровье – но Джеймс сегодняшний был честен.
– У меня нет сил рыть могилу в песке. Если хочешь, я оттащу твое тело к стене. Это хорошая стена. Возле нее я умирал этой ночью.
– Ладно, – Фернан попытался кивнуть и застонал. – Оттащи. Я думаю, так будет правильно. Мне понравится там лежать. Скажи, у того бархана действительно мой профиль?
– Нет. Тебе кажется.
– Хвала Вечному Стра…
Пока тело остывало, Джеймс Ривердейл сидел рядом и смотрел, как профиль Фернана Бошени слой за слоем осыпается с бархана, чтобы исчезнуть навсегда. Потом оттащил труп к стене, попросил Вечного Странника быть не очень строгим к умершему, взобрался на лошадь и поехал в Баданден.
Он не думал, каким способом находит дорогу в пустыне. Просто, едва лошадь сворачивала в сторону с верного пути, по спине Джеймса бежали холодные мурашки. Он сбрасывал дрему, брался за поводья, напоминал лошади, кто тут главный – и продолжал двигаться в Баданден, а не в злые пески Шох-Дар.
На востоке, по правую руку от него, вставало солнце.

CAPUT VIII

в котором речь пойдет о вещах столь замысловатых,
что младенец седеет в колыбели, едва услышав о них;
а также выясняется, что и маги высшей квалификации
в курсе, что значит – мистика

– Фарт, свяжись с домом.
– Мэл, я связывался.
– Когда?
– Вчера. И позавчера.
– А сейчас свяжись еще раз! Маленький Патрик совсем один, а ему едва годик исполнился!
– Ничего себе – один! – возмутился Фортунат Цвях, с явным сожалением закрывая сборник адвентюрных моралитэ. Вместо привычной кожи книга была обшита снежно-белым бархатом с кроваво-алыми буквами заглавия. – Кормилица, две няньки, твоя тетушка Амели, моя тетушка Беата…
– Ты еще повара вспомни! Не испытывай мое терпение, дорогой. Я хочу убедиться, что с нашим сыном все в порядке.
– У тебя предчувствие? – насторожился венатор.
Предчувствиям жены он доверял.
– Нет. Просто я хочу знать, как он сегодня спал. И кушал. И сходил ли по-большому. И не болит ли у него животик. Да, еще напомнить о присыпочке…
Во всем, что касалось маленького Патрика, переспорить Мэлис было невозможно. Ворча, охотник на демонов покинул кресло, дабы извлечь из ящика комода коннекс-артефакт, выполненный в виде круглого зеркальца с ручкой, в дешевой оправе из орехового дерева. Сколько он уже потратил маны, связываясь с домом через стационарный обсервер, установленный в гостиной?!
Интересно, когда подобные артефакты установят во всех приличных гостиницах? Проще заплатить горсть бинаров, чем расходовать накопленную ману на пустяки. Такой проект существует третий год, но на его воплощение в жизнь все время чего-то не хватает: ратификации соглашения со стороны мелкого, но гордого княжества, чародеев нужного профиля, обслуживающего персонала – а в конечном счете, как обычно, денег.
Наконец зеркальце начало мерцать, формируя изображение.
Разумеется, Патрик был жив и здоров. Он радостно замахал пухлой ручкой родителям, когда нянька, спешно кликнутая тетушкой Беатой, поднесла его к обсерверу. Растаяв и успокоившись, Мэлис выяснила, ходил ли ребенок по-большому, и если да, то что у него в итоге получилось, после чего венатор разорвал связь.
– Убедилась?
– Да, дорогой. Помнишь, мы собирались прогуляться к водопаду?
– Помню. Ты не будешь против, если я приглашу виконта составить нам компанию?
– Я буду только рада. Очень приятный молодой человек. В отличие от тебя, зануды и ворчуна.
Она с лукавством покосилась на мужа. Фортунат сделал вид, что купился на подначку жены, нахмурился и строго поинтересовался: с каких это пор мы начали заглядываться на юных аристократов?! Не дожидаясь ответа, он рассмеялся и заключил Мэлис в крепкие объятия.
На сборы рыжей ведьме понадобилось всего каких-то полчаса. Венатор в очередной раз подумал, как ему повезло с женой: иная светская львица копалась бы до вечера! Выяснив у Ахмета, в каких апартаментах остановился Джеймс Ривердейл, супруги поднялись на второй этаж, и Цвях постучал в заветную дверь.
– Простите за беспокойство, виконт! Это Цвяхи. Мы с вами познакомились в духане. Позволите войти?
– Входите… – еле слышно донеслось из-за двери.
Голос, подобающий скорее больному на смертном одре, встревожил обоих, и Фортунат решительно толкнул дверь. К счастью, она оказалась не заперта.
Виконт лежал на кровати. Он хотел подняться навстречу гостям, но лишь откинулся на смятые подушки. Разорванная и окровавленная одежда, серое, покрытое слоем пыли лицо, заострившиеся черты – все это говорило само за себя.
– Вы ранены?! Лежите, не вставайте! Сейчас я пошлю за лекарем…
– Не надо лекаря! Я сама.
– Но, Мэлис…
– Никаких "но"! Кто тут ведьма, я или ты?! Позвольте, виконт… Не смущайтесь, вы – не первый мужчина, какого я увижу нагишом. Фарт, неси мой ларчик с зельями! Да, кликни слугу: пусть тащит бинты, корпию, полотенца и много горячей воды. И дюжину свечей белого воска с фундаром – у них должны быть. Быстро!
– Понял, дорогая, – ответил лучший венатор Реттии, маг высшей квалификации Фортунат Цвях, хорошо знавший характер обожаемой супруги. – Я мигом.
И исчез.
– Овал Небес! На вас живого места нет! Вы бились с целой бандой?!
– Можно сказать и так…
– Когда вас ранили? Вчера? Вечером?! Странно… Судя по ранам, никогда не скажешь. У хомолюпусов, конечно, заживление идет еще быстрее, но… Вы самый живучий виконт во всей Реттии! А, вот и мои зелья!
Мэлис проворно выхватила из рук мужа увесистый резной ларец, покрытый кирпично-красным лаком, и взялась перебирать содержимое.
– Мэл, виконту не вредно разговаривать?
– Не вредно.
– Тогда позвольте узнать, что с вами случилось?
Фортунат придвинул кресло и устроился рядом с кроватью.
Еще вчера днем Джеймс Ривердейл наверняка не стал бы откровенничать. Отделался бы кратким рассказом о драке с шайкой злодеев – что, по большому счету, было бы чистой правдой, хотя и в урезанном виде. И начал бы лелеять планы скорой мести.
Сейчас же он чувствовал неодолимое желание рассказать магу все. Чары, развязывающие язык? – нет, молодой человек ни на минуту не сомневался, что охотник на демонов не прибег бы к столь недостойному способу разговорить собеседника. Просто в пансионат Ахмета, верхом на измученной лошади, добрался человек, во многом не похожий на своего предшественника. Различия и радовали, и пугали – но их следовало принимать, как свершившийся факт, а не прятать голову в песок.
…мы, ревнители идеалов…
…мы, циники…
…я…
Это осталось в прошлом, в синей ночи под желтым месяцем.
Джеймс уже открыл рот, собираясь начать, но ему помешали. Явились двое слуг с огромной лоханью, над которой столбом стоял пар. Третий слуга принес корпию и полотенца. Четвертый – свечи. Далее прибыл лично Толстяк Ахмет, сокрушаясь и охая. Он проморгал приезд Джеймса, и сейчас искупал вину.
Выставить хозяина вон, а главное, убедить в том, что никого не следует извещать о прискорбном случае, стоило большого труда. Наконец Мэлис поблагодарила Ахмета так вежливо и обстоятельно, что хозяин побледнел и испарился.
Отказавшись от помощи слуг, маг с ведьмой сами раздели дико стесняющегося Джеймса, усадили в лохань, и Мэлис принялась обмывать раны. Рассказывать что-либо в такой ситуации было бы весьма затруднительно, и молодой человек ограничился блаженными стонами. Вскоре его насухо вытерли мохнатым полотенцем, вернули в кровать, и рыжая ведьма принялась колдовать над ранами – смазывая их вонючими мазями и шепча наговоры над свечами, зажженными от щелчка пальцев венатора.
Все это время Джеймс счел за благо молчать. Скажешь что-нибудь невпопад – и на ране, чего доброго, вместо новой кожи нарастет драконья чешуя!
– Ну, вот и все, – ободряюще подмигнула Мэлис. – Дорогой, ты не сольешь мне из кувшина? Я хочу помыть руки…
– Простите, виконт, что настаиваю… Я не слишком любопытен, но в данном случае очень беспокоюсь за вас. Я не только о ранах. Взгляните на себя.
Держа кувшин, Фортунат свободной рукой указал на овальное зеркало в тонкой раме, висевшее на стене. Располагалось зеркало удобно: молодой человек мог видеть свое отражение, не вставая с кровати.
Поначалу Джеймс ничего особенного не усмотрел – если, конечно, не считать последствий конфликта с Вучей Эстевен. А потом неудачно повернул голову – и увидел.
Серебристые нити в волосах.
Они смотрелись чужеродно, непривычно. Словно град побил ниву пшеницы, блестя подтаявшими льдинками.
– Вы расскажете, что с вами произошло?
– Да.

…Когда Джеймс закончил, охотник на демонов долго молчал. Молчала и ведьма, глядя не на раненого – на мужа; боясь нарушить тишину, помешать венатору думать.
– Это худшее из того, что могло случиться.
Голос мага звучал жестью под ветром.
– Это гений.

Рассказ Фортуната Цвяха,
охотника на демонов,
не вполне понятный случайному слушателю,
но и для рассказчика тоже понятный не до конца

"Гении не от мира сего!" – говаривал Гарпагон Угрюмец, учитель Фортуната Цвяха в нелегком деле охоты на демонов, когда был в дурном настроении. То же самое он повторял после визита Трифона Коннектария, своего друга детства, отца гипотезы осевой конгениальности – но в данном случае Гарпагон еще и бранился последними словами, не стесняясь присутствием молодого ученика.
И был прав.
Гении существуют. Это известно любому чародею с высшим, и даже средним профессиональным образованием. Людям, не связанным с Высокой Наукой, это известно ничуть не в меньшей степени – но, в отличие, от чародеев, факт существования гениев их не раздражает. По одной гипотезе, гении считалась высшей формой эволюции джиннов. По другой – гении были недобоги, тупиковая ветвь. По третьей, совсем уж завиральной гипотезе (за авторством Коннектария, о которой речь шла выше), гении – аборигены миров, нанизанных с нашим на единую мануальную ось, данные нам в ощущении при достижении пиков их личной гениальности.
Честно говоря, ни одна из гипотез не получила должного подтверждения. Изучать гения можно лишь по его проявлениям, а закономерности, полученные таким путем, могли свести с ума кого угодно. "И сводили!" – добавлял Гарпагон Угрюмец после визита Трифона Коннектария выразительно крутя пальцем у виска.
Гения же во плоти никто и никогда не видел.
Да, Добряка Сусуна изображали пузатым весельчаком, перед которым два лысых мальчика несли поднос с людскими грехами и тяготами – дабы гений мог их пожрать на радость своим поклонникам. Да, Черную Кварру рисовали в виде черного, как смоль, квадрата – и верили, что, сосредоточась на квадрате, всякий через сорок восемь часов узрит истинный облик Кварры, Расхитительницы Пороков. Но традиция эта пошла откуда угодно, только не от явления гениев народу.
Скажите на милость, кто первым придумал при виде шелудивой собаки скакать на одной ножке, петь: "Кварра, Кварра, сделай милость, чтобы мне деньга приснилась!" – а в конце тянуть себя за нос? Но ведь скакали, и пели, и тянули – и в трех случаях из пяти милость Черной Кварры вскоре приносила верующему материальную прибыль!
Добрыми или злыми гении не были. Их такими звали, в зависимости от характера проявлений, стабильных или случайных. Тот же Добряк Сусун в давние времена слыл не таким уж добряком, а "петух отпущения", приносимый гению в жертву, не всегда был петухом…
Доподлинно известным в данном случае считалось лишь наличие эффекторов, иначе "перчаток". Потусторонний гений, входя в контакт с материальным миром, оставлял здесь эфемерную часть своего присутствия, концентрируя его в неких предметах – своеобразную "руку" в "перчатке". Кольцо, нож, шляпа, чернильница, наконец, статуэтка, как в случае с Лысым Гением – это облегчало контакт и закрепляло за владельцем "перчатки" некоторые преимущества.
Легко определить, является ли старая лампа обиталищем джинна. Но выяснить, является ли старая шляпа эффектором гения – о, чародеи надрывались, пытаясь уловить хоть какую-то эманацию! Зато специфические свойства эффектора с легкостью открывались избранникам, которые соприкоснулись с незримым присутствием.
Иногда избранники радовались своей отмеченности.
Чаще – нет.
Высокая Наука хороша тем, что обоснована теорией и подкреплена практикой. Трансформации маны, вербальные вибрации, принципы общего пассирования; демонология, мантика, малефициум – все логично, все доступно, все понятно. Изучай и пользуйся, при должной толике таланта или даже без оной.
К сожалению, в случае с гениями ничего не было логично и понятно – хотя временами доступно. А главный ужас состоял в том, что контакт с гением творился без расхода и преобразований маны, этого природного источника чародейства. Посему самые квалифицированные маги пасовали, исследуя феномен конгениальности.
Может ли бочар изучать коан мудреца Ши: "Что хранить в бочке без досок и обручей?" – изучать-то может, но будет ли доволен винодел, если бочар предложит ему купить такую бочку?
Могут ли слепые ощупывать слона? – да, пока слону это не надоест.
Возможно ли…
Да.
А толку?!
Трифон Коннектарий взялся за дело с другой стороны. Рассмотрим нашего, местного гения, говорил он. Вот, к примеру, приват-демонолог Матиас Кручек. Сидя за обеденным столом, он роняет на пол вилку. Затем, нагнувшись, долго смотрит на вилку, морщит лоб, чешет в затылке – и бежит в кабинет записывать Семь Типических Постулатов, над тайной которых тыща волшебников билась сто лет подряд. Имеет ли вилка касательство к открытию? – нет.
И, тем не менее, вилка спровоцировала прорыв.
Почему?
– По кочану! – обычно отвечал Гарпагон Угрюмец.
Нет, поправлял друга Трифон. Потому что гений. Проницает тайным взором сеть завес. Является пуповиной сообщения сосудов. И можешь ли ты, досточтимый скептик, поручиться, что где-то на мануальной оси, в чужом мире, десятки суеверных сударей не скакали на одной ножке, не пели какую-то чушь и не тянули себя за уши? – восхваляя гения Матяша Педанта, который отвел от их поселка трехзубую, похожую на вилку молнию?
Мистика, братец, понималок не жалует.
Она уважения требует.
– Уйди, Трифон! – прерывал его Гарпагон. – Уйди по-хорошему!
Опровергни, если в силах, смеялся Трифон, прежде чем уйти.
Смеялся не один Трифон. Многие смеялись – до появления Жженого Покляпца, нарыва агрессивной гениальности в пустыне между Баданденом и Серым морем. Сам Фортунат Цвях по малолетству не застал эту чуму – великий Нихон Седовласец положил конец Жженому Покляпцу, когда маленькому Фартику не исполнилось и десяти лет. Но Фортунат помнил, как лицо учителя Гарпагона становилось цвета сырого пепла, едва тот вспоминал о Покляпце.
Место, где твои представления об устройстве мироздания терпят крах, а гипотезы Трифона Коннектария водят хоровод, взявшись за руки и хохоча во всю глотку.
Место, подобное темному чулану, где сидит бука.
Место, где мана ничего не значит.
Место гениев.
Каким образом Нихон Седовласец ценой собственной жизни уничтожил злокачественный нарыв, осталось загадкой без ответа. Изучение руин тоже ничего не дало магам. Четверть века развалины Покляпца держали на карантине, ковыряясь в тамошней ауре на девять слоев вглубь; потом карантин сняли. Кое-кто из энтузиастов продолжил исследования, но ненадолго – отсутствие результатов охладило самые горячие умы.
Едва маги ушли, пришли мародеры. Увы, ценной добычи не нашлось – так, дребедень, которую впаривали доверчивым туристам на бульваре Джудж-ан-Маджудж.
Жженый Покляпец, могила великого Нихона, прозябал в забвении – руина некогда жуткого, мистического величия, памятник бескорыстного подвига. Пока однажды, в синюю ночь под желтым месяцем, туда не забрела Вуча Эстевен, дама со шпагой.
Всему последующему нет никаких разумных объяснений?
Да.
Ну и что?
Завидя шелудивую собаку, скачите на одной ножке…

– Если это гений, – сказал Фортунат Цвях, – я ничем не сумею помочь. На всякий случай, конечно, я пройдусь возле дома сударыни Эстевен и взгляну на фон мана-фактуры. Мало ли… Но заранее уверен: я не обнаружу и следа движения маны.
– Тогда я!..
Джеймс оборвал речь на полуслове. Так сбивают птицу на взлете. Лоб молодого человека прорезали морщины, между бровями залегли складки, невозможные еще пару дней назад, но совершенно естественные сегодня.
– А что я? – спросил он сам себя. – Явлюсь к Вуче и устрою скандал? Без доказательств? Без свидетелей? Она рассмеется мне в лицо. Обратиться в Канцелярию Пресечения? Потребовать от Азиз-бея ареста дамы со шпагой? В ответ Вуча скажет, что я втерся к ней в доверие, пытался обокрасть ее кабинет, где хранилось папино наследство – а потом коварно убил самоотверженного Фернана Бошени, отправившегося за мной в погоню. Абдулла будет свидетельствовать в ее пользу.
– Статуэтка?
– Спрячут. Вы сами сказали, что чародею не отыскать эффектор гения. А для собак бронза ничем особенным не пахнет.
– Лицо?
– Их лица меняются только для жертв. А не для мушерифов. Сами видите, мы в тупике. Что я могу? – ничего.
Фортунат грустно улыбнулся:
– Вы, друг мой, можете уехать. Оставить Баданден за спиной и забыть обо всем.
– И даже этого я не могу, – тихо ответил Джеймс.
Он подумал и спросил:
– А вы? Вы бы на моем месте уехали?
– Я даже на своем не уезжаю, – охотник на демонов в задумчивости оглаживал бородку, разделенную посередине седой прядью. – Сами видите, торчу здесь, беседую с вами и ломаю голову…
Рыжая венаторша тронула мужа за плечо.
– Оставь голову в покое, дорогой. Все не так безнадежно. Мужчины склонны драматизировать любую ситуацию. У меня, кажется, есть идея…
Выслушав идею жены, Фортунат сказал, что он категорически против. Что это слишком рискованно. Что это безумие. Что он скорее даст себя кастрировать овечьими ножницами, чем позволит женщине идти на передовую вместо него.
Но переспорить Мэлис было трудно не только в вопросах, касающихся сына. "В конце концов, кто из нас ведьма?!" – и любой спор катился к неизбежной победе сами знаете кого.
– Что же до овечьих ножниц, – заявила в финале Мэлис, – то я против!

* * *

Солнце сияло.
Море шумело.
Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.
– Фисташки! Жареные фисташки!
– Щербет! Слаще мести врагу! Полезней совета мудреца!
– Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Мемориал "Сорока удальцов"! Джиннарий ар-Рашида! Народные танцы гулей в долине ас-Саббах! Кто не видел, зря землю топтал!
– Халва-а-а!
– Лиф отделан застежками из золота, аграфами и бордюрами с вышивкой…
– Пиявицы! Ставлю пиявицы!
– Ли Хун чистит карму! Растлители, детоубийцы, кровопийцы, блудодеи, черные кобели – все сюда! Отмываю добела, родная мама не узнает! Ли Хун чистит карму!
– И вот его мамаша, чей язык – жало скорпиона, чьи мысли – слюна ифрита, а тело подобно лопнувшей бочке, где хранилась испорченная капуста, и говорит мне: "Доченька, когда я умру, береги нашего Фердинандика!.."
– А ты?
– А что я? Сберегу, говорю, помирайте хоть сразу…
– Халва-а-а-а-а!
– Прекрасный сударь, у вас есть при себе нож?
Прекрасный сударь, которого ласково тронули за рукав, остановился. Дама, нуждающаяся в ноже, смотрела на него с безграничным доверием. В руках дама держала одну из своих сандалий, босой ножкой – точней, пальчиками босой ножки, словно статуя марронской танцовщицы! – опершись о приступочку фонтана.
– Простите мою дерзость, сударыня… Зачем вам нож?
– Дырочку проколоть…
Дама продемонстрировала прекрасному сударю ремешок сандалии. Та дырочка, в которую раньше без помех входил и выходил штырек застежки, разорвалась до края. Дама даже показала, как именно штырек раз за разом входил и выходил в ныне разорванную дырочку, и улыбнулась с очаровательной растерянностью.
Ей очень хотелось проколоть в ремешке новую дырочку.
Прекрасный сударь вынул из-за пояса стилет с рукоятью, отделанной янтарем и сердоликами. Ловко покрутил стилет между пальцами – так, что оружие превратилось в серебряную иглу, сшивавшую воедино ладонь сударя и жаркий, пьянящий воздух Бадандена.
Он не спешил протягивать стилет даме – пышной, но с талией, в том чудесном возрасте, когда солнце клонится к закату и, лишенное рассветных предрассудков, спешит обласкать поздних путников, кем бы они ни были.
– Позвольте, я сам! Негоже трепетной пери делать мужскую работу!
– О, вы так любезны…
Беря сандалию, прекрасный сударь не отрывал взгляда от дамы. Он улыбался ртом, похожим на лук Малыша Эриха, чьи стрелы – разящая без промаха страсть, и продолжал смотреть глаза в глаза, черные в зеленые, даже когда принялся делать вожделенную дырочку в ремешке. Сударю не требовалось следить за своим стилетом: казалось, клинок и без поводыря сделает нужную работу в лучшем виде.
– Вы приехали к нам с мужем?
– Что вы! Мой муженек вечно занят… Я одна, как перст!
– Должно быть, одиночество – не лучший спутник…
– Ах, вы очень проницательны! Кстати, завтра во второй половине дня я собираюсь отправиться к водопаду Ай-Нгара… Говорят, там, в миртовых рощах, есть чудные места, достойные стать приютом тоскующей женщине.
– Любите уединение?
– Ну, если нет приятной компании…
– Говорите, миртовая роща?
– Бербери-ханум сказала мне, что лучшего места не найти… Ай!
– Ох! Простите, ради Вечного Странника! До чего я неловок!
Прекрасный сударь не понимал, как это могло случиться. Словно верткий бес, пасынок Нижней Мамы, крутнувшись волчком, толкнул его под руку. Стилет соскочил с ремешка и оцарапал даме ногу – на внутренней стороне бедра, в той укромной области, где проходит артерия, и кожа должна краснеть от лобзаний пылкого любовника, но никак не от стального острия.
– Пустяки!.. видите, кровь уже не идет…
– Чем я могу искупить свою вину?!
– Неужели прекрасный сударь не отыщет способ искупления, достойный пера аль-Самеди? Никогда не поверю…
– Вот ваша сандалия! – сударь завершил труды над дырочкой и вернул обувь даме, которая, впрочем, не спешила обуться. – Клянусь Овалом Небес, моя неловкость заслуживает наказания!
Дама улыбнулась, тряхнув рыжей гривой.
– Хорошо, я подумаю о наказании…
И, покачивая бедрами, удалилась в сторону моря
– Я тоже подумаю, – тихо сказал прекрасный сударь.

В конце бульвара Мэлис Цвях незаметно обернулась. Прекрасный сударь, задумавшись, смотрел ей вслед, и лицо Абдуллы Шерфеддина, подмастерья Вучи Эстевен, делалось старше с каждой секундой. Рябины испятнали щеки, блеснули залысины на висках, волосы собрались сзади в хвост. Нервно трепетали ноздри орлиного носа, как если бы его обладатель почуял добычу.
Впрочем, так оно и было. 
– Ты видел? – спустя минуту спросила рыжая ведьма у мужа, поджидавшего ее за фонарным столбом.
– Да, – кивнул охотник на демонов.
– С самого начала?
– Да. Ты дивно сглазила ему стилет. Я мысленно аплодировал.
– Ерунда. Детская забава. Рябые щеки видел?
– Да.
– Не ври, дорогой. Лицо Лысого Гения видят только жертвы.
– Я не вру. Я смотрел твоими глазками, дорогая. Для любящего мужа это – пустяк.
"Для мага высшей квалификации – тоже," – подумала Мэлис. Но вслух ничего говорить не стала.

CAPUT IX

в котором устраиваются засады и раздаются награды,
выясняется, что от добра до зла —
один хороший прыжок,
а от большого добра в уплату за добро малое —
много мудрости, много печали и еще больше недоверия

Рыжая ведьма наслаждалась воздушными ваннами.
Одежда ее разметалась в живописном беспорядке, открывая больше, чем допускали приличия. Полулежа в отдохновенном креслице, плетеном из тростника – креслице одолжил запасливый Ахмет – ведьма блаженно щурилась на солнце, клонящееся к закату. Светило выглядело роскошно: диск благородного красного золота, едва подернутый тонкой, как паутинка, дымкой, на фоне неба, обретающего глубокую синеву, прежде чем начать темнеть.
Мэлис, с распущенной гривой огненно-рыжих волос, чем-то напоминала закатное солнце. Бесстыдством, что ли? – ибо, как сказал аль-Самеди, костер, горящий в небесах, не знал стыда, и наг, и весел… Положив босые ноги на миниатюрную скамеечку, женщина сладко потягивалась, смеясь, и закидывала за голову обнаженные руки.
"За тобой, дорогая, между прочим, наблюдают трое мужчин! – в шутку, или всерьез, думал Фортунат Цвях, осуждая крайности супруги. Демон ревности, несмотря на благородство поставленной задачи, вгрызся в печенку и оказался не из тех демонов, каких легко обуздать. – Ну ладно, муж не в счет… А как насчет виконта с Азиз-беем?"
Но ведьма, похоже, считала, что искусство требует жертв, овчинка стоит выделки, а преставление должно продолжаться, хоть сто мужей выскочи из-за кулис и начни предъявлять претензии.
Джеймс Ривердейл в свою очередь был рад, что сидит в укрытии один, и никто не видит, как румянец полыхает у него на щеках. Он стыдился, подставляя под удар безвинную и отважную женщину; он стыдился, смотря на нее с мыслями, недостойными дворянина; стыд ел глаза, а глаза тем не менее пялились, куда не следует. Желая прекратить самоедство, молодой человек глянул в сторону компаньонов по "ловле на живца", но, естественно, никого не увидел – мешал поток воды, сверкающий на солнце.
Впрочем, он и так знал: хайль-баши с венатором затаились слева от водопада, в скальной нише, скрытой зарослями трясучего вьюна и крюколиста.
На какое-то время Джеймс залюбовался игрой струй, рушащихся с высоты. Подсвеченные закатом, они искрились ожившим хрусталем, а в водяной пыли сверкала радуга. Не зря приезжим рекомендовали посетить Ай-Нгару! Говорят, зрелище еще величественней, если глядеть с плоского камня на краю миртовой рощи – струи воды превращаются в жидкое пламя…
Однако желающих насладиться красотами не наблюдалось. Добраться сюда можно было, лишь совершив часовое восхождение в гору. И на лошади не проехать, не говоря уже о карете…
Хайль-баши возник перед заговорщиками, словно джинн из лампы, аккурат у подножья горы. Фортунат, Джеймс и Мэлис только начали подъем к водопаду. То ли сыскарь следил за ними всю дорогу, то ли прятался в кустах мушмулы, заранее зная, куда направляется троица.
– Вечный Странник в помощь, – поклонился он, загораживая путь. – Воистину прекрасен Ай-Нгара, особенно при столь дивной погоде! Зрелище достойно лучших бейтов несравненного аль-Самеди! Или кисти…
– …вашего двоюродного племянника, – поддержал разговор Джеймс, втайне желая хайль-баши провалиться сквозь землю.
– О да! У Кемаля есть пейзаж в багровых тонах… Вы здесь впервые?
Вчера чета Цвяхов уже произвела предварительную рекогносцировку, наметив место для засады. Джеймса оставили в пансионате: раны заживали быстро, но молодому человеку требовалось набраться сил перед рискованным предприятием.
– Простите мою оплошность, господа! – Джеймс картинно хлопнул себя ладонью по лбу, тем самым уходя от ответа. – Разрешите представить: Азиз-бей…
– … Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Начальник 2-го спецотдела дознаний Канцелярии Пресечения, – продолжил охотник на демонов, соревнуясь с хайль-баши в изяществе поклона. – Мэтр Высокой Науки, автор ряда прелюбопытнейших цепных заклятий. Служебное прозвище – Аз Мазандеранец. На четверть – гуль. По бабушке.
– Вам и это известно, коллега? – расхохотался красавец Азиз-бей, оглаживая бороду. – Все-то вы знаете, и бессовестно льстите…
Быть шутом гороховым не так уж обременительно, понял Джеймс.
– Мастер Фортунат, – спросил он, густо краснея, – это вы предупредили уважаемого Азиз-бея о нашей затее?
– Нет, – вместо венатора ответил хайль-баши. – Просто я сразу сделал ставку на вас, виконт. Еще после инцидента на улице Малых Чеканщиков. Я был уверен, что вы обязательно выведете меня на маниака. Как видите, я оказался прав.
– Но почему?
– Судьба благосклонна к людям вашего склада ума. А нам, неудачникам, надо лишь вовремя ухватиться за плащ чужой удачи.
Джеймс подумал, что это самое вежливое и изысканное "дуракам везет", какое он слышал за всю свою жизнь.
– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – продолжил Азиз-бей. – В последнее время Баданден, к моему великому сожалению, не слишком безопасен. Да и кое-кого следует вовремя удерживать от не вполне законных деяний. В путь, друзья мои!
И пошел в гору первым, заложив полы халата за кушак.

* * *

…Знакомый озноб метнулся по хребту цепочкой шустрых муравьев. Оставив пустые воспоминания, Джеймс медленно, стараясь резким движением не выдать своего присутствия, перевел взгляд на тропинку.
Есть!
Из миртовой рощи вышел Абдулла Шерфеддин.
Рыба клюнула.
Зверь бежал на ловца.
"Каким его сейчас видит Мэлис? – сдерживая возбуждение, молодой человек наблюдал, как убийца шаг за шагом приближается к рыжей ведьме. – А вместе с ней – оба мага?"
Чародеи следили за происходящим глазами женщины. Это требовалось для фиксации инстант-образа и последующего его предъявления на суде в качестве доказательства. Наверняка перед ними, как и перед ведьмой – рябое лицо с портрета кисти Кемаля.
Лик Лысого Гения.
"Хоть бы Мэлис не подала виду, что узнала его! На бульваре перед ней стоял один человек, сейчас подходит другой – двуликий, укрытый милостью гения от подозрений, Абдулла ничего не должен заподозрить…"
Узрев приближающегося мужчину, ведьма привела одежду в очень условный порядок, чем и ограничилась. В ее поведении сквозило откровенное кокетство: дама должна соблюсти приличия, но ведь вы уже все видели, не правда ли? Легкомысленная провинциалка, искательница любовных приключений облизывала губы острым язычком и улыбалась, предлагая начать процедуру знакомства.
– Простите, сударыня… Я не хотел вас испугать.
– Испугать? Меня? Сударь, я не в том возрасте, когда боятся незнакомцев! Особенно таких приветливых незнакомцев…
– О, вы просто героиня баллады! Я не помешал вашему одиночеству?
– Разве кавалер, желая полюбоваться водопадом, может помешать даме?
– Но если вы кого-то ждете? И я – третий лишний?
– Даже если и жду, – игриво подмигнула Мэлис, – третий не всегда бывает лишним. Присаживайтесь, сударь, поболтаем о пустяках…
Абдулла наскоро огляделся, желая удостовериться, что он с жертвой наедине. Затем, рассыпавшись в комплиментах, опустился на траву у ног дамы.
Темнело с неестественной быстротой. Не будь Джеймс целиком поглощен наблюдением, он решил бы, что с глазами творится что-то неладное. В синь небес разиня-писарь пролил чернила. По траве, шурша, поползли голубоватые тени. На солнце набежало облако, пупырчатая туша с головой урода, сделав солнце похожим на ущербный, ядовито-желтый месяц. Скалы обратились в руины, по которым гулял ветер. Струи водопада искрились, подобно песку, осыпающемуся под луной.
Рука! Рука Абдуллы!
Что он делает?
Сумерки навалились внезапно, как борец-пахлаван, туманя взор.
Стилет!
Он взялся за стилет!
Маги не видели, как ладонь Абдуллы Шерфеддина легла на рукоять стилета. Они смотрели глазами ведьмы, а подмастерье сидел к Мэлис спиной, и руки его были скрыты от женщины – а значит, и от чародеев-соглядатаев.
Мурашки, несясь по хребту, превратились в ядовитых сколопендр. Этот ожог, словно удар бича, швырнул Джеймса вперед. Загнутые шипы крюколиста рвут одежду и кожу? – пускай! Не жалким шипам удержать пикирующую гарпию! Три человеческих роста? – ерунда! Он ошибся на пару шагов, но набранная скорость помогла стремительным кувырком преодолеть это расстояние.
Что сделано, то оплачено.
Время доставать кошелек.
Они катились по траве и камням – прочь от женщины, прочь от желтого месяца в синей ночи, под закатным солнцем, под шум водопада, и Джеймс был счастлив, как никогда в жизни…
– Остановитесь, виконт! Вы его убьете!
– Хватит!
– Мы его взяли!
Абдулла больше не шевелился. Избитое тело подмастерья оплетал блестящий кокон из нитей, мерцающих бледно-розовым светом.
– Жаль, – сказал Джеймс Ривердейл, поднимаясь.
– Чего вам жаль?
Молодой человек не ответил. Он купался в волнах уходящего озноба, не слыша, как Фортунат Цвях благодарит его за спасение жены, давая клятву оплатить долг сполна, как Азиз-бей произносит над задержанным формулу ареста…
И все-таки – жаль, думал он, боясь довести эту мысль до логического конца.

* * *

– Слава!
– Слава-а-а!
– А-а-а!
Не правда ли, когда долго кричат "слава!", в конце получается очень похоже на "халва-а-а!"? Вам так не кажется? Ну тогда извините.
– …Оружие можете оставить при себе. Таков знак высочайшего доверия – привилегия, дарованная вам солнцеликим тираном Салимом ибн-Салимом XXVIII!
– Благодарим за честь.
– Зато магические артефакты, а также украшения и драгоценности прошу оставить здесь. Если желаете – под опись. По окончании аудиенции все будет возвращено вам в целости и сохранности. Нет-нет, сиятельная госпожа, вам ничего снимать не надо! Это касается только мужчин.
– Артефакты – это я еще понимаю… Но побрякушки?
– О, сие правило установлено в дворце милосердного тирана более трех столетий назад. Дабы благородные гости его безупречности не чувствовали себя ущербными, невольно сравнивая свои скромные украшения с ослепительным великолепием царственного облачения владыки! Исключение делается лишь для особ августейших фамилий.
– Мудрое правило, – кивнул Фортунат Цвях, снимая с безымянного пальца перстень с кистямуром голубой воды. – Чувствуется знание людских слабостей. Запишите, пожалуйста: двенадцать каратов. Во избежание.
Охотник на демонов тоже неплохо разбирался в людских слабостях.
У мудрого правила, как у всего на свете, имелась и оборотная сторона: вдруг кто-нибудь явится на аудиенцию, увешанный драгоценностями, способными затмить "великолепие царственного облачения"?! Такого конфуза несравненный тиран допустить никак не мог.
– А теперь попрошу на инструктаж по этикету.
Инструктаж затянулся на добрых три часа. Реттийцам волей-неволей пришлось внимать напудренному и напомаженному церемониймейстеру, похожему на циркуль с усами, который смеха ради нарядили в халат и атласные шаровары. Впрочем, к необходимости идти к трону мелким шагом или ни в коем случае не чихать в зале все отнеслись с пониманием.
Кому хочется вызвать гнев солнцеликого тирана?
Азиз-бей же откровенно скучал: лицезреть Салима ибн-Салима XXVIII ему доводилось не раз, и этикет он знал назубок.
Наконец церемониймейстер хлопнул в ладоши, и двое почетных караульщиков с ятаганами наголо повели аудиентов по бесконечным лестницам и коридорам. Анфилады комнат, ажурные галереи – солнце, процежено сквозь витражи, пятнает мрамор пола; ноги по щиколотку утопают в коврах; яшма и сердолик, оникс и янтарь, черненое серебро и сусальное золото, канделябры на дюжину дюжин свечей…
Путь закончился перед огромной дверью высотой в три человеческих роста. Именно с такой высоты виконту пришлось вчера прыгать на убийцу. В нишах по обе стороны двери мерцали клепсидры из хрусталя, в которых падали последние капли. Едва верхние емкости клепсидр опустели, за дверьми раздался чистый и долгий звук гонга.
Створки начали отворяться.
– Светоч Вселенной!..
– Мудрейший и достославнейший!..
– …дозволяет вам приблизиться и вдохнуть прах его стоп, – закончил церемониймейстер, непонятным образом успев оказаться в тронной зале раньше всех.
Двадцать шагов от входа до "заветной черты". Так было сказано заранее. Обычные аудиенты останавливаются через десять шагов, но они – "цветы сердца тирана". Звание закреплено пожизненно, без права передачи по наследству.
"Цветы сердца" замерли, ожидая.
– Его непревзойденность желает говорить с вами.
Тронный зал поражал воображение – хотя, казалось бы, путешествие по дворцу должно было убить в гостях способность изумляться. Стены, инкрустированные бесценными каменьями, отражая свет, льющийся из огромных, кристально-прозрачных окон, горели живым огнем – словно аудиенты оказались в сердцевине звезды. Пространство вокруг трона оставалось в тени, в перекрестье лучей находился лишь сам трон и сидящий на нем владыка.
"Восток! – подумал Джеймс. – Знают толк в роскоши…"
Трон безусловно являлся выдающимся произведением искусства: золото, серебро и слоновая кость, жемчуг и перламутр, тончайшая резьба… Так же над ним потрудились мэтры Высокой Науки: подлокотники – две драконьи головы с глазами из рубинов и клыками из благородной платины – были готовы в любой момент извергнуть смертоносное пламя, испепелив злоумышленника, буде таковой объявится в тронном зале, введя в обман стражу и охранные чары.
Что же до самого правителя…
– Какие люди! Рад, душевно рад! Наш дворец – ваш дворец, наш город – ваш город…
Салим ибн-Салим XXVIII вихрем слетел с трона, вприпрыжку ринувшись к ошалевшим аудиентам. Вблизи тиран оказался лопоухим живчиком средних лет, в чалме набекрень, с ослепительной улыбкой в пол-лица.
– Да, кстати, о нашем городе! Вы же теперь почетные граждане Бадандена! Мои поздравления… пери, не откажите в вашей ручке!.. ах, какая вкусная ручка…
Щелчок пальцами, и церемониймейстер вынул из воздуха нефритовый поднос, где лежали три свитка с печатями цветного воска.
– Его высочайшее великодушие в благодарность за неоценимые услуги…
Тем временем Салим ибн-Салим XXVIII с трудом оторвался от вкусной ручки Мэлис, предложил виконту полк ("Лучший полк! Львы пустыни…"), подарил охотнику на демонов тусклую висюльку с чалмы, расхохотался, увидев изумленное лицо мага ("Да-да, я в курсе: одна из Трех Сестриц… Ну и что? Хорошему человеку не жалко…"), и мимоходом пнул церемониймейстера туфлей в зад, чтобы быстрее зачитывал указ.
– Он у меня такой мямля! Хотел повесить, визири отговорили… 
– …а также владельцам постоялых дворов и конюшен на территории Бадандена предписывается безвозмездно предоставлять лошадей, мулов или верблюдов для перемещения предъявителей сих грамот…
– Повешу, клянусь мамой! Или в евнухи… Румал-джан, хочешь в евнухи?
– …ибо все злокозненные преступники пойманы и получили по заслугам, а гостям и жителям Бадандена ничто более не угрожает…

– Пойманы? Все?
– Не все, – хладнокровно ответил Азиз-бей, отставляя кубок с вином. – Вуча Эстевен сбежала. Мы опоздали.
Они сидели в духане, празднуя победу.
Победу, которая, как только что выяснилось, сбежала.
– Виконт, эта женщина – убийца, но не самоубийца. Она никогда не вернется в Баданден.
– Но ведь она… она будет продолжать!..
– Вы слышали указ? "Все  преступники получили по заслугам". Дело закрыто. Вы нам очень помогли. И вас это больше не касается. Виконт, вы мне нравитесь. Поэтому, ради всего святого, прислушайтесь к дружескому совету: уезжайте. Наградную сумму вам выдадут векселем на любой из крупных банков. Уезжайте и забудьте историю Лысого Гения, как страшный сон. Иначе…
Азиз-бей помолчал.
– Мне кажется, казна вашей удачи исчерпала себя. Не искушайте судьбу.
– Уехать? И наслаждаться триумфом?
– Можете наслаждаться триумфом здесь. Пока не надоест. А потом – уезжайте.

* * *

Счастливый конец, писал Томас Биннори в "Мемориалиях", падает на сказку, как топор палача, укорачивая ее на голову. Ту лишнюю голову, которая думает и сомневается, мешая счастью, обсевшему финал, словно мухи – труп загнанной лошади.
Джеймс не читал "Мемориалий".
Но и просто наслаждаться триумфом у него не получалось.
Все, о чем молодой человек не желал вспоминать, что рождало в душе скользкий страх, недостойный дворянина из рода Ривердейлов, а в волосах – очередные нити серебра, обступило его и корчило во тьме гнусные рожи. В синей тьме под желтым месяцем. В молчании барханов с человеческими профилями. Под шорох песка, осыпающегося со склонов.
Он просыпался, выкрикивая имя страха.
Да, у страха было имя.
Захребетник.
Минута слабости на пороге смерти. Иди ко мне. Теплый плащ согревает измученное тело. Меч возникает за спиной. Раны заживают быстрее обычного. Озноб бежит по спине в минуту опасности. Помощь. Подсказка. Напоминание. Боевая труба.
Захребетник.
Ничем более это существо не напоминало о себе.
Разве что сединой.
Возможно ли большое добро в уплату за добро малое? – думал Джеймс. Сколько стоит миг милосердия? Сбежавшая от правосудия Вуча Эстевен стояла неподалеку и посмеивалась. Не так, красавчик, смеялась она. Не так. Где лежит бесплатный сыр? – вот о чем следует задуматься… Дама со шпагой знала законы жизни лучше отставного циника. Что сделано, то оплачено. Баш на баш. Сколько дашь, столько вернется. Воздается по заслугам.
Однажды тебе предъявят вексель.
Оплатишь, красавчик?
Он начал читать аль-Самеди, желая поэзией охладить пылающий от подозрений разум. Азиз-бей с радостью подарил молодому человеку томик стихов великого баданденца, но стихи не принесли облегчения.

– Словно капли в тумане – мы были, нас нет,
Словно деньги в кармане – мы были, нас нет,
Нас никто не поймает, нам никто не поверит,
Нас никто не обманет – мы были, нас нет…

Джеймсу ли не повезло, или строки аль-Самеди действительно были насквозь пронизаны тоской, темно-синей, как щербет пустыни под желтой долькой месяца – но от чеканных строк душа терзалась еще больше. Он плохо спал ночами, вскакивая каждый час и вслушиваясь: не шевелится ли кто-то, обвившись вокруг позвоночника? Не шепчет, что пора бы заплатить за услуги?
Можно ли допустить, что захребетник – невесть кто, невесть что! – станет вечно платить сторицей за крошечное, еле заметное добро, сделанное в минуту слабости, ни гроша не стоившее молодому человеку – и ни разу не попрекнет, не подчинит, не пожелает свести доходы с расходами?!
Нет, отвечала бессонница.
Нет, кивал здравый смысл.
Разумеется, такого допустить никак нельзя.
Бледный, с мешками под глазами, небрежно одетый, Джеймс казался тенью прошлого. При редких встречах с хайль-баши он громко восхищался талантом аль-Самеди. На самом деле он давно забросил подарок в дальний угол комнаты. Азиз-бей пропускал между пальцами кольца своей бороды, крашеной хной, хмурился и не поддерживал разговора. Было видно, что хайль-баши удручен странным поведением собеседника, но сдерживается и не лезет с расспросами.
У Джеймса возникло нервное подергивание шеей. Казалось, он хочет внезапно заглянуть себе через плечо: не прячется ли там таинственный кредитор? Не обнаружив никого, он делался хмур и раздражителен.
Он даже съездил с Кей-Кубадом Бывалым и компанией веселых анхуэссцев на экскурсию в развалины Жженого Покляпца. Отстав от спутников, долго бродил в одиночестве между руинами. Нашел ссохшийся от солнца, как мумия, труп Фернана Бошени. Сидел у стены, рядом с которой умирал, поддавшись слабости. Ждал: что-нибудь произойдет.
Ничего не произошло.
Вернувшись обратно в Баданден, Джеймс думал, что посещение руин утихомирит рой подозрений, жужжащий в мозгу. Напрасно он так думал. Попытка уйти в запой провалилась с треском, и он закостенел в плену ядовитых мыслей, чувствуя, что скоро сойдет с ума.
Нас никто не обманет, смеялась бессонница.
Мы были, нас нет, отвечал здравый смысл.
Баш на баш, кивала дама со шпагой.
Долго так продолжаться не могло.

* * *

– К сожалению, мне трудно сказать вам что-нибудь определенное…
Фортунат Цвях встал из кресла, в котором неподвижно сидел около часа, и с хрустом потянулся. Элегантный, в обновках, он больше, чем обычно, производил впечатление столичного щеголя. Казалось, венатор потратил на чулки, шляпы, пояса и туфли – купленные в невообразимом количестве, на радость лавочникам Бадандена! – всю награду, отмеренную тиранским казначеем.
Это было нереально. Тиран оказался щедр сверх меры. Но разве это не достойный вызов охотнику на демонов – воплотить нереальное в жизнь?
– Жить буду? – мрачно спросил Джеймс.
Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Каждый фибр души звенел роем комаров, каждая жилочка рассудка тряслась, словно нищий бродяжка в зимнюю пору. В горле пересохло; сглатывая, он ощущал боль, как если бы ему отрубили голову, а потом приклеили обратно. И плевать, что у души нет фибров, а у рассудка – жил!
Овал Небес, сейчас бы вина…
Джеймс и не знал, что исследование структуры личности, проведенное магом, окажется настолько мучительно.
– Жить будете. И неплохо жить, судя по вашему рассказу. Хотя…
Фортунат с силой сжал трость, стоявшую у окна, и вполголоса добавил:
– Хотя я вас понимаю. Это тяжелое испытание.
– Вы что-то обнаружили?
– Ничего конкретного. В первую очередь, меня удивляет ваша реакция. Я же вижу, друг мой, как вам плохо. Но теория вкупе с практикой утверждают: изучение тонкой структуры личности безопасно и, главное, незаметно для изучаемого объекта. Я бы мог пройти насквозь четыре-пять ваших эасов, ведя светскую беседу, и вы бы даже глазом не моргнули! Ан, выходит, нет… Моргнули, вздрогнули, трясетесь, как студень. Краше, извините, в гроб кладут! Такая реакция возможна лишь в одном случае.
– В каком?
– Вы – маг. С образованием и высокой маноконцентрацией. И вы пытались тайком оказать мне сопротивление. Виконт, скажите честно: вы не маг?
Джеймс достал платок и вытер пот со лба.
– Нет. Я не маг.
– Ладно, я и сам вижу. Вопрос был риторический. Остается допустить, что у вас синдром Орфеуса фон Шпрее.
– Что?
– Врожденное отторжение.
– Плевать на синдром! Вы нашли захребетника?
Сегодня, дождавшись, пока рыжая ведьма куда-то уедет до вечера, Джеймс встретился с Фортунатом один на один – и рассказал ему все. От начала до конца. Венатор слушал, не перебивая. Лицо его оставалось невозмутимым, но чувствовалось, что охотник на демонов взволнован.
– Я нашел ряд изменений, которые вполне можно объяснить естественными причинами. Дополнительные вибрации номена. Слоистость канденции. Умбра в норме. Друг мой, вы все равно не поймете, о чем я! Запомните главное: это может говорить о скрытом присутствии чужеродца – но также может говорить и о довлеющей мании преследования, как одержимости внутренним демоном.
– Я хочу услышать ответ! Ответ, а не груду замысловатых терминов!
– Спокойно, виконт. Я вижу, вы возбуждены, плохо спали… Ответа не будет. Пройти глубже я смогу только в одном случае: ломая ваше сопротивление.
– Ломайте!
– Вы не поняли. Ломать оборону личности – или паразита, если это действия захребетника! – я имею право лишь с вашего письменного согласия. Клятва Аз-Зилайля, данная мной при регистрации Коллегиумом Волхвования, запрещает иной подход.
– На что я должен согласиться?
– Вы должны поручить мне уничтожить чужеродца. И то… Виконт, после такой операции ваше здоровье будет подорвано. Надолго ли? – я не знаю.
– Мастер Фортунат, вы в силах его уничтожить?! Как же так… если вы не в силах его однозначно распознать…
– Вы тоже в состоянии раздавить мелкую тварь, обнаруженную в кустах, даже если не знаете, как она называется. Джеймс, не ловите меня на слове. Я могу попытаться разрушить в структуре вашей личности все, что мне покажется намеком на чужеродца или опасным отклонением от нормы. Сгладить, выровнять; отсечь подозрительное. Погибнет ли захребетник, если он есть? – скорее всего, да. Возможно, погибнет целиком. Или частично. Или случится что-то непредвиденное. Гарантий я дать не могу. Есть методы уничтожения, действенные без предварительного изучения природы уничтожаемого объекта. Но они опасны.
Фортунат нахмурился, разом потеряв вид лощеного франта. Сейчас маг больше походил на лекаря перед сложной операцией, успех которой под сомнением.
– Виконт, я вижу три варианта развития событий. Первый: вы обратитесь к специалистам. Тогда, скорее всего, остаток жизни вы проведете в закрытых лабораториях. Чужеродец из Жженого Покляпца, в свете истории Лысого Гения… Коллегиум Волхвования съест шляпы президиума за такой экспонат. Второй вариант: вы оставите дело, как оно есть. Махнете рукой и постараетесь забыть. Ну и наконец…
– Мастер, вы верите, что за ломаный грош можно купить луну? – спросил Джеймс.
– Нет, – ответил маг. – Не верю. Рад бы поверить, но не могу. Весь опыт моей жизни протестует.
– И я не могу. Я выбираю третий вариант.
– Тогда пишите расписку.
– Что писать?
– Что вы не будете иметь ко мне претензий при любом исходе операции.
– У вас есть перо, чернильница и бумага?
– Есть.
"Не написать ли сразу и завещание?" – подумал Джеймс.

* * *

Темно-лиловое, как волдырь, небо закручивалось воронками-омутами. Овал Небес стал дряблым – кожа старухи, влажный тент, он провисал над головой, грозя в любой момент подарить земле очередной потоп. Сорвавшись с насиженных мест, звезды плясали джигу. Они держались лишь чудом, каждую минуту рискуя осыпаться грудой сверкающих крошек.
Щербатый месяц – кусок заплесневелого сыра – лежал на боку и скалил зубы. Его, подкравшись, тихонько грызло время.
Из омутов, крутящихся так, что от этого зрелища тошнило, высовывались руки призраков. Они хватали невидимую остальным добычу и тащили к себе, выдирая с мясом, словно вредоносную опухоль. Добыча выскальзывала, и руки грозили ей пальцами.
На песке сидел огромный, совершенно голый старик с седыми волосами ниже плеч. Сидя, он был выше стоявшего Джеймса, подобно горе, увенчанной снеговой шапкой. Хотя молодой человек не был до конца уверен в том, что он стоит, а старик сидит. Здесь и сейчас ничему нельзя было верить.
В душном, стоячем воздухе кудри старца развевались, словно от ветра.
Я все сделал правильно, говорил Джеймс. Ты все сделал правильно, кивал старик. Я прав, настаивал Джеймс. Да, ты прав, соглашался старик. У меня не было другого выхода. Конечно. Я тебя прекрасно понимаю. Когда остается единственный выход, надо его использовать.
Ничего ты не понимаешь. Я прав!
Да.
Замолчи!
Хорошо. Молчу.
Когда старец замолкал, сквозь него становился виден город, раскинувшийся в сердце пустыни. Отливающие синевой здания. Скрученные узлами сталагмиты наклонных башен. Храмы – потоки лавы встали на дыбы. Дома без входов и окон, расширяющиеся к крыше. Ступени разной высоты, с неприятными заусенцами по краям. От вида города в груди поселялся когтистый ужас. Какие существа жили в этих домах, ходили по этим ступеням, каким богам молились они в своих храмах?!
Жженый Покляпец восставал из небытия.
Я прав, кричал Джеймс, не в силах выдержать открывшееся зрелище. Бесплатного сыра не бывает! Большое добро за малое – западня! Возможно, я уже начал платить по счетам! Ты прав, кивал огромный старец, и бесчеловечный город таял, закрыт от глаз могучим телом. Возможно, ты уже платишь…
Замолчи!
Хорошо. Молчу
И все начиналось заново. Пока не закончилось совсем.

EPILOGUS

Сегодня было ветрено.
Верхушки корабельных сосен раскачивались в вышине, словно стремясь оторваться и отправиться в погоню за белыми фрегатами облаков, несущимися по небу. Внизу ветер донимал меньше, но тем не менее, постояльцы "Горних высей" кутались в теплые плащи и надвигали шляпы на нос, выходя на предписанную лекарями прогулку.
В "Горних высях", приюте для восстановления сил, расположенном в Ботоцких горах, обретались люди, перенесшие тяжелую болезнь, а также те, кто не до конца оправился от ран. Аккуратные домики с островерхими черепичными крышами, на две комнаты каждый, добротно сложенные из грубо обтесанных блоков серого известняка, производили впечатление цитаделей в миниатюре. Образное выражение "Мой дом – моя крепость!" здесь обретало вполне зримое воплощение.
Считалось, это помогает исцелению.
Большинство обитателей приюта предпочитало уединение. Для желанного одиночества устроители "Горних высей" постарались создать все условия – за счет клиентов, или их родственников, людей не бедных. Пешеходные дорожки и дикие тропинки ветвились, разбегаясь в разные стороны и уводя в укромные уголки, созданные природой. Медленно выздоравливающие или столь же медленно угасающие "горняки", как постояльцы звали сами себя, тут имели возможность без помех любоваться суровыми красотами Ботоцев.
Целебный воздух, прохлада даже знойным летом, вежливые, расторопные и, главное, незаметные, как движение времени, "братья милосердия"; еда на любой вкус и благословенный покой – что еще нужно, чтобы человек оправился от недугов, хоть телесных, хоть душевных? Или, если так решит Вечный Странник, тихо покинул сей мир без лишних страданий?
Впрочем, не одни только люди населяли приют. Мало кто знал, что в домике на северной окраине, за рощицей вечнобагряных кленов, второй месяц обитает гарпия Лиля с сожженными молнией крыльями. Зато псоглавца Доминго, быстро идущего на поправку после удара копьем в бок, знали все, ибо людского общества он не чурался.
В данный момент Доминго вольготно расположился в беседке позади трапезной. Он любил после ужина отдать должное превосходному элю, который варили в пивоварне "Горних высей". Компанию псоглавцу составил виц-барон Борнеус, недавно контуженный на Чацком турнире – человек дородный, громогласный и чересчур веселый для подобного места. Также эль дегустировал лейб-скороход Йован Сенянин, пострадавший от неудачного магического опыта – чью ауру, умбру и прочие тонкие структуры личности (вкупе с расшатанными нервами!) приводили в порядок здешние волхвы-медикусы.
Купол из кованых прутьев делал беседку похожей на звериную клетку. По идее, со временем прутья должен был обвить плющ, превратив железный скелет в уютный шатер. Плющ, однако, еще не вырос, что троицу любителей эля нисколько не смущало.
Так даже удобней глазеть по сторонам.
– А я вам говорю: долго он не протянет! – горячился виц-барон, брызжа пеной из своей кружки на собеседников. – Не жилец, верьте моему слову!
– Врешь! – гавкнул в ответ псоглавец. – Он сильный. Справится…
– Славный ты парень, Доминго. И в гончих разбираешься, и в борзых, и в волкодавах. А в нашем брате – ни уха, ни рыла, уж извини за прямоту…
Словно подслушав их разговор, на тропинке, ведущей к Мраморному утесу, показался человек. Он шел неспеша, чуть прихрамывая, опираясь на трость из палисандра. Ветер трепал седые волосы и края шерстяной накидки, в которую зябко кутался идущий.
Первым его заметил лейб-скороход.
– Тише, господа! Неудобно…
Виц-барон поперхнулся очередным аргументом, закашлялся, пуча глаза и багровея лицом. Доминго же фыркнул и продолжил лакать эль длинным розовым языком, слегка разинув пасть. Клыки псоглавца вызывали уважение, а то и зависть.
Не взглянув в сторону спорщиков, человек миновал беседку и скрылся за поворотом. Казалось, он сгинул в гуще буйно разросшихся кустов дружинника, усыпанных темно-багровыми, похожими на капли крови, ягодами.
– Нет, не жилец, – с уверенностью повторил Борнеус, когда дар речи вернулся к нему. – Я вчера слышал: он вирши читал. Вслух. Сам себе. Ежели кто вирши вслух долдонит, и не за деньги, или там дамочке сердца, – все, пиши пропало. Режьте доски для гроба. Это я вам точно говорю.
– А я стихи люблю, – сообщил вдруг Доминго, отставив кружку. – Тоскливые. Слушаешь – и выть на луну охота…
– Но ты ж их вслух не читаешь?
– Не читаю, – грустно согласился псоглавец. – Голос у меня для стихов скверный. Зато выть умею мастерски. Душевно. Показать?
– Не надо! – поспешил упредить псоглавца скороход. – Лекари браниться станут. Скажут: что это вы, как на покойника…
– Ладно, не буду. А этот… Выкарабкается. Есть в нем что-то наше… Даром, что смурной.
Виц-барон, ничуть не убежденный словами псоглавца, с сомнением покачал головой и взялся за кувшин.

* * *

Идти было трудно. Левую икру прихватывала судорога, но он с упрямством механизма двигался по тропинке, налегая на крепкую трость. Если б еще не дрожь в руках… Тело самовольничало: каждая часть – со своими причудами, и неизвестно, что вздумает заартачиться в следующий момент.
Он справится. Это пройдет. Когда-нибудь пройдет.
Он ни о чем не жалеет. Что сделано – то оплачено.
Все честно.
Джеймс добрался до подножия утеса, где любил проводить свободное время. Досуга у него теперь имелось с избытком. Присев на замшелый камень, он достал томик стихов аль-Самеди – подарок Азиз-бея. С книгой он практически не расставался, выучив чеканные строки наизусть.
Особенно часто вспоминалась "Касыда об Источнике Жизни".

– Скалясь с облучка кареты, что ж вы, годы, так свирепы?
На таком, как я, одре бы не лететь, плестись шажком —

Сбит стрелою пестрый стрепет, смолк травы душистый лепет,
Смутен жизни робкий трепет, хрупок прах под каблуком…

– Хрупок прах под каблуком, – повторил Джеймс.
И некоторое время сидел молча.
Смеркалось. Ветер шелестел в соснах. Вдали, над Старыми Ботоцами, копился закат, похожий на кубок из оникса с нелепым пятном-кровоподтеком. Наконец Джеймс поднялся и отправился дальше, к Шегетскому озеру. Девятьсот тридцать семь шагов от дома до утеса. На сто восемьдесят шагов больше – от утеса до кромки воды. Два раза каждый день, утром и вечером. Ему нужно больше двигаться. Разминать ноги, заставлять работать непослушные мышцы – что бы там ни говорили лекари.
Мастер Фортунат, навещавший его в прошлом месяце, того же мнения.
Операция прошла тяжело, возникли серьезные осложнения. Венатор его предупреждал. Что ж, опасения мага в значительной степени оправдались. Но могло быть хуже. Еще хуже. Он, по крайней мере, остался жив, не сошел с ума, и способен ходить.
И по спине не бегают мурашки.

– От тоски неясной млею, как овца худая, блею,
Сам себя, дурак, жалею, сам себя гоню бегом,

Сам болезнями болею, сам в гробу тихонько тлею,
Белыми костьми белею… Сам – и другом, и врагом…

Первый десяток шагов, как обычно, дался с трудом. Дальше дело пошло легче. Джеймс поймал ритм ходьбы и перестал смотреть под ноги, опасаясь споткнуться и упасть.
Когда нет необходимости пялиться в землю, кажется, что день прожит не зря.
Нерукотворный обелиск утеса нависал над вершинами сосен и буков. Блики закатного солнца играли на сколах. Ближе к подножью утес покрывали заросли лещины и бересклета, выше растительность редела, сходя на нет. Лишь бесформенные наросты лишайников, желтых и серых, цеплялись за голый камень.
У вершины сдавались и они.
Сюда стоило бы пригласить Кемаля, племянника Азиз-бея, для работы над пейзажем. Дикая мощь утеса. Кругом волнуется море темной зелени, разорванное вспышками пурпура и янтаря. Облака наливаются алыми прожилками. А внизу, за восточным склоном, шумит горная речка.
Беснуясь в теснине, поток грохотал, пенился бурунами, белыми от ярости – но сюда долетал лишь отдаленный гул.
Надо идти.
Это полезно.
Это необходимо – идти.

– Сам – и птицей, и стрелою, и пожаром, и золою,
Долей доброю и злою, желтой осенью жнивья,

Сам – и нитью, и иглою, легкой стружкой под пилою,
Круглым блюдом с пастилою и изюмом по краям.

Что же, все мои невзгоды – тоже я? Капризы моды
Или шалости природы…

– Скоро ночь, – сказали за спиной. – Время ложиться спать.
Джеймс обернулся.
Она почти не изменилась за это время. Гибкая, словно хлыст, занесенный для удара. Кожа на высоких скулах натянулась до пергаментного блеска. Щеки запали, как если бы Вуча питалась от случая к случаю. На подбородке – косой шрам. И глаза – тусклые, бесстрастные, вылитые из бронзы.
Лицо дамы со шпагой было женским, не похожим на рябой лик Лысого Гения. Но эти бронзовые глаза ясно говорили, какая цель привела Вучу Эстевен в Ботоцкие горы. Глаза – и неподвижность. Так стоять, не двигая ни единым мускулом, может лишь очень быстрый и очень опасный человек, который для себя уже все решил заранее.
– Оно того стоило? – спросила маэстро.
– Не знаю, – ответил Джеймс.
– Я долго искала тебя. Потом вышла на след, но у меня возникли проблемы, – она криво дернула уголком рта. Наверное, это означало улыбку. – Теперь проблемы ненадолго отступили, и вот я здесь. Сейчас я убью тебя.
– Хорошо, – согласился Джеймс. – Убивай.
Болела спина. В крестце с утра поселился огненный живчик. Правое запястье ныло, как если бы вчера он полдня фехтовал тяжелой рапирой. Но рапиры Джеймс не держал в руках давно. Запястье ныло просто так. И колени подгибались просто так.
Не от страха.
Вуча не сдвинулась с места. Через плечо она носила кожаную сумку. Вряд ли требовалось объяснять, что за статуэтка лежит на дне сумки, укрыта от постороннего взгляда. На плечи дамы со шпагой осыпалась старая, желтая хвоя. Ветер, подталкивая в спину, приглашал сделать шаг вперед, но она медлила.
– У меня нет к тебе ненависти. Ненависть – лишний груз. Что сделано, то оплачено. Должно быть оплачено. Ты сломал мою жизнь. Я жила скверно, но другой жизни мне не дали. А ты пришел и сломал. Теперь я сломаю твою жизнь. И будем квиты.
– Баш на баш? – спросил Джеймс.
– Да. И все-таки мне хотелось бы понять: оно того стоило? Я смотрю на тебя, немощного калеку, и недоумеваю. Разве трудно было пройти мимо? Трудно, да?
– Трудно. Ты даже не представляешь, как трудно.
– Ладно. Раз ты не хочешь отвечать…
Она извлекла шпагу из ножен, держа ее острием к земле. На расстоянии ладони от гибельного острия полз муравей: черный трудяга, равнодушный к вопросам жизни и смерти.
Чужой жизни и чужой смерти.
– Время умирать, – сказала Вуча Эстевен.
– Да, – кивнул Джеймс Ривердейл. – Только не думай, что ты убьешь меня сейчас. Сейчас ты всего лишь закончишь дело. Ты убила меня там, в Бадандене. Ты просто не знала, что убила меня.
– Тянешь время?
– Нет. Говорю правду. Ты убила меня своим правильным, своим отвратительным "баш на баш". Я поверил – и погиб. Что сделано, то оплачено, воздастся по заслугам, бесплатный сыр бывает лишь в мышеловках… Все это прикончило меня верней твоей шпаги.
Огненный живчик в крестце шевельнулся, брызжа кусачими искрами, и Джеймс застонал от боли. Хотелось упасть – на колени, на четвереньки, лечь плашмя! – но живчик мешал, вынуждая стоять прямо.
Щеки Вучи испятнали рябины. Нервно затрепетал орлиный нос. Волосы сзади собрались в хвост, брюзгливо отвисли губы. Лысый Гений проступал в чертах маэстро, желая понять то, что ускользало от его гениального понимания.
– Хватит болтать. Я была права. Я знаю жизнь.
– Ты была права.
Жгучие мурашки забегали по хребту: снизу вверх. От крестца – и до середины спины; не выше. Можно подумать, черный трудяга-муравей выскользнул из-под шпажного острия, забрался Джеймсу под одежду и теперь звал на подмогу толпу верных, расторопных сородичей. Казалось, в крестце, в тайных недрах тела, погребенный под развалинами, просыпается кто-то – полумертвый, растоптанный, слепой и глухой ко всему, кроме одного-единственного зова.
Восстает из смертного сна и идет наружу, потому что не может иначе. Однажды, в синей ночи под желтым месяцем, был миг милосердия – и миг этот стоил всех сокровищ мира, отныне и навсегда.
– Я знаю жизнь, – сказала Вуча Эстевен.
И внезапно, бледнея, сделала шаг назад.
– Я тоже знаю жизнь, – ответил Джеймс Ривердейл.
Пояс, усыпанный стальными бляшками, охватил его талию. Перевязь легла на грудь, смыкаясь выпуклой пряжкой. Тяжесть рапиры оттянула пояс на левом боку. Еще не коснувшись эфеса, Джеймс знал: это та самая бретта, которую он пробовал в лавке Мустафы. Бретта, с которой все началось.
Тряхнув седыми волосами, он взялся за рукоять оружия.
Словно нащупал ладонь друга.
Рука наконец перестала дрожать.
– Странное дело, – сказал Джеймс. – Я вот только что подумал…
Улыбка вышла легче молодого вина и счастливей возвращения домой. Так улыбаются дети и старики, и больше никто.
– А вдруг ты не была права?
Белесый, как пластинка слюды, месяц путался в вершинах сосен. Ветреный день уходил, оглядываясь. И перламутрово-серая ночь копилась в небе, медля сойти на Ботоцкие горы.

Май-июнь  2006 г .